Эдвард как подкошенный падает на свое место. В его глазах больше нет ни страха, ни паники, взгляд становится острым и жестким. Он презрительно смотрит на всех присутствующих, не пытаясь больше найти в них ни поддержки, ни одобрения. То, что он так долго ждал, в чем нуждался всю свою жизнь, теперь потеряло смысл, утратило свою власть над ним. Свобода творца, гений художника вскружили ему голову, придали сил. В эту комнату он входил невзрачным нескладным мужчиной с покатыми плечами, впалой грудью, рыхлым телом, но сейчас, словно сбросив в себя неудобный костюм, он преобразился до неузнаваемости. Тихоня окончательно растворился, уступив место тому, кто все эти годы жаждал славы и признания, тому, кто являлся миру каждый раз, когда он оказывался в свете софитов: на школьных концертах, в университетском театре, во время нечастых интервью в прессе, но, главное, в тот день, когда Пол сел на одно колено в порыве любви к своему единственному другу – Рокки.
– Было бы лучше, если бы ты разглядела талант во мне, а не в этом ублюдке, – твердым голосом говорит Эдвард Моррис. – Я всю жизнь мечтал о сцене. Я был терпелив. Я ждал и надеялся. И вот, когда меня наконец заметили, оценили, когда в меня поверили… он не должен был так поступать! Он это заслужил!
Признание Эдварда Морриса произвело эффект разорвавшейся бомбы: Гвен и Лилибет Моррис больше не могли подавлять свои эмоции и в голос начали вопить, орать и даже бросаться с кулаками на человека, которого еще несколько минут назад ласково называли Эди. Неожиданно в сложившихся обстоятельствах повел себя и Коллин Моррис, когда Ормонд Курик попытался вступиться за Эдварда, рекомендуя ему держать язык за зубами, то услышал неожиданный приказ:
– Вы здесь, чтобы представлять интересы моей семьи, этот человек в нее не входит.
И вот теперь, когда семейство Моррис в сопровождении своего адвоката покинуло комнату для допросов, Эдвард Моррис остался совсем один.
Гнетущая тишина комнаты заставляет меня нервничать. Кевин встает рядом со мной, но, так же как и я, молчит.
Мы ждем. И вместе с нами в напряженном ожидании находится и детектив Клаттерстоун. Он, как и прежде, сидит на своем месте в комнате для допросов и не сводит глаз с Эдварда. Несколько минут назад он зачитал ему его права и предложил вызвать адвоката. Ответа так и не последовало.
– Не хотите спросить, почему я это сделал? – наконец нарушает затянувшееся молчание Эдвард Моррис, убирая со лба челку.
– Я очень много хочу у вас спросить, но прежде хочу, чтобы вы ответили на уже поставленный мною вопрос. Вам нужен адвокат?
– Для чего? Чтобы он указывал мне, что говорить и как думать? – спрашивает Эдвард, качая головой. – Ну уж нет, меня затыкали всю жизнь. Я этим уже сыт по горло.
– У тебя получилось! – говорит Кевин, хлопая меня по спине. – Думаешь, он сейчас говорит правду?
– А какой смысл врать и изворачиваться теперь? Он остался один, и у него ничего нет. Нелепая трагедия для всех – и триумф и слава для него.
– Это все только ради этого дурацкого концерта?
– Не совсем. Ты знаешь печальную историю Моцарта и Сальери? Сальери восхищался гением Моцарта, при этом каждый раз, когда он слышал его бесподобную игру, испытывал жгучую всепоглощающую зависть. Сальери понимал, что ему никогда не стать таким же выдающимся музыкантом и композитором, а потому он отравил своего друга Моцарта.
– Это что, правдивая история?
– Нет, это всего лишь легенда, но для кого-то она стала руководством к действию.
– Да уж, – выдыхает Кевин, и мы снова возвращаемся в комнату для допросов.
– …я десять лет возил этого мальчишку по разным конкурсам, сопровождал на концертах. Я видел его потенциал, его талант, но, главное, я видел шанс для себя самого. Мы с ним не раз выступали на сцене вместе, играя произведения в четыре руки. Понятное дело, что это были какие-то внеконкурсные номера, потому как я не проходил по возрасту, и все же… это была сцена, – охотно рассказывает свою историю Эдвард Моррис. – Но когда запахло деньгами и контрактами с мировыми звукозаписывающими компаниями, меня отправили на скамейку запасных. Вот так просто! Кто я такой? Я всегда был для них неудачником. В меня никто не верил, ни отец, ни мать, ни тем более брат. «Музыка – это удел для слабых и тупых», – говорил мне сначала отец, а потом и Коллин. Но вот только своему приемному сыночку он этого уже не сказал! Нет, он в него поверил! Все в него поверили! Все с ним носились как с какой-то священной коровой. А кто он такой? Кто его сделал? Кому он был обязан всем, чего достиг? Мне! Мне одному! И что я получил взамен? Чем отплатил мне этот чертов сосунок?
– Давайте вернемся к нашему делу, – направляет его Клаттерстоун. – Пол отправился в турне, а вы обманом заставили Коллина и Лилибет Моррис забрать собаку у Гвен, после чего приступили к дрессировке, правильно?
