На свадьбу трех сестер съехалось множество карет из дворца Йылдыз и других стамбульских дворцов, из особняков министров и пашей, и вся разряженная толпа, восседающая в них, в конце концов оказалась в подаренных султаном племянницам ялы на берегу Босфора, между Ортакёем и Куручешме. А султан созвал министров и пашей, послов и шехзаде в Бюйюк-Мабейн[123], где был устроен большой дипломатический прием. Абдул-Хамид, не любивший излишних трат, выделил на свадьбы не так уж много денег и не стал, как было за два года до того, на свадьбе его дочери Наиме-султан, вместе с женихами и ближайшими сановниками встречать гостей на лестнице.
Теперь Абдул-Хамид уже не тратил, как когда-то, много времени и средств на разного рода церемонии, приемы и увеселения – разве что годом ранее (возможно, в подражание торжествам по случаю шестидесятой годовщины правления королевы Виктории) отметил пышными и дорогостоящими празднествами двадцатипятилетие своего восхождения на престол. Порой он бывал щедр к племянницам и делал вид, будто для него они все равно что родные дочери, но тут даже личные кареты не торопился им выделить. То ли султан поскупился, то ли посредники в лице чиновников Министерства двора хотели досадить женихам, только из переписки Пакизе-султан можно понять, что две старшие сестры остались весьма недовольны предоставленными им экипажами. Пакизе-султан, наименее требовательная из сестер, и так многого не ждала; к тому же сразу после свадьбы она отправилась в Китай, затем оказалась на Мингере и потому не успела как следует познакомиться со своей и мужниной каретами.
Из многих шехзаде, мелькавших в день свадьбы среди гостей и во дворце Йылдыз, и в ялы в Ортакёе, Пакизе-султан в своих письмах с насмешкой упоминает четверых, для каждого найдя свое слово. Шехзаде Мехмед Абдулкадир-эфенди, всегдашний осведомитель султана, на любое увеселение норовивший прийти со скрипкой и что-нибудь на ней пропиликать, – «безмозглый»; шехзаде Абид-эфенди – «разиня»; шехзаде Сейфеддин-эфенди, за которого Абдул-Хамид одно время хотел выдать младшую дочь Абдул-Азиза Эмине-султан, – «распутник» (по каковой причине та его и отвергла); «коротышку» Бурханеддина-эфенди, чей военно-морской марш играли во время торжественной встречи пассажиров «Азизийе», Пакизе-султан считала «избалованным».
Начиная с седьмого письма Пакизе-султан стала читать мужу написанное, прежде чем запечатать конверт. Тем самым она помогала доктору Нури вести расследование по методу Шерлока Холмса, попутно повествуя о жизни во дворце – единственной жизни, которую знала до недавнего времени.
Дамат Нури внимательно слушал истории жены о дворцовых церемониях и интригах, о том, что ее злило в жизни при дворе, а что вызывало грусть, но поначалу никак об этом не высказывался, а вместо этого делился собственными, удивительными и страшными воспоминаниями о годах работы в карантинной службе, а еще рассказывал о пациентах, которых перевидал за день в больницах и в их собственных домах.
В те дни он постоянно сновал между больницами и домами, осматривая сраженных чумой, одновременно пытаясь поспеть в те места, откуда сообщали о нарушении карантинных правил, чтобы докопаться до причин и помочь навести порядок.
Особенно трудно было найти какой-то единый приемлемый выход из положения, когда люди, выселяемые из зараженных домов, пытались оказать сопротивление, кричали и упирались. Одни хотели провести еще хоть день с семьей, другие запирались изнутри, кто-то, потеряв за три дня сначала жену, а потом и дочь, терял рассудок, а кто-то лишь изображал безумного от горя, бросаясь на полицейских и добровольцев из Карантинного отряда, пришедших забрать его в крепость. По мере того как эпидемия набирала силу (теперь ежедневно умирало уже свыше пятнадцати человек), люди всё больше замыкались в себе либо, наоборот, становились всё более раздражительными, даже агрессивными. Страшные слухи и бесконечные похороны всех лишали хладнокровия и способности рассуждать здраво. За последние три дня выросло количество доносов (за них платили по пять золотых) на тех, кто скрывает заболевших, но в трех из каждых пяти случаев чумы не обнаруживалось. Несмотря на все это, эпидемия по-прежнему вызывала у большинства мусульман не готовность принимать меры предосторожности, а страх и охоту возложить на кого-нибудь вину в происходящем.
Теперь у жителей города только и оставалось общего что нежелание без особой нужды выходить на улицу из страха заразиться, от крыс ли, от людей ли. Впрочем, восточная часть Арказа и порт и без того казались брошенными – столько греков успело отсюда уехать. Очень многие запаслись сухарями, мукой, изюмом, пекмезом[124] и прочими такого рода продуктами, загромоздили свои дома и дворы мешками, корзинами, бочками и кувшинами со всем этим добром, заперлись на сто замков, словно городу грозил приход вражеской армии, и приготовились ждать окончания эпидемии. Но крысы, а с ними и блохи могли попасть в дом, пробравшись под забором!
