– В христианских кварталах тоже много зеленых точек! – возразил Сами-паша.
– Большинство этих больных подхватили заразу в порту. Но умирают они у себя дома, вот мы и считаем, будто чума проникла в тамошние кварталы.
– Я своими глазами видел дохлых крыс в Петалисе, в огромном, что твой лес, саду Каркавицасов из Салоник.
Спор губернатора и доктора Никоса на данную тему продолжался так долго, что это может показаться удивительным нашим читателям. Доктор Нури понимал, чем вызвана смелая мысль главы Карантинного комитета, и, хотя не находил ее верной, в спор не вступал. Губернатор тем временем заявил, что в христианских кварталах продолжают находить дохлых крыс и что не далее как в этот самый день мальчишки из бедных греческих семей принесли несколько штук в городскую управу и получили за них положенное вознаграждение. Но это не смутило доктора Никоса, куда более опытного в борьбе с холерой, нежели с чумой, и он продолжил отстаивать свое «открытие». В примыкающие к реке греческие кварталы с целью установить, насколько широко распространилась там чума, была направлена комиссия из двух молодых греческих докторов, Филипу и Стефану, и одного чиновника карантинной службы; комиссия проработала три дня, но к определенным выводам прийти не смогла.
Тем временем стало известно, что некоторые бедные греческие мальчишки на самом деле собирают дохлых крыс в мусульманских кварталах и несут продавать их в управу. Поймали трех таких ребят; выяснилось, что родители у них умерли и они оказались на улице. Это была первая детская шайка. До слуха губернатора дошло известие о том, что в квартале Хора мусульманские и греческие мальчишки подрались из-за дохлых крыс. Настоятель собора Святой Троицы одно время даже вынашивал идею возобновить занятия в двух приходских школах, чтобы оградить христианских детей от подобных драк и от заразы.
Мы упоминаем об этой идее, изначально обреченной на неудачу (треть учителей и других школьных работников уехали с острова), и о некоторых других хитроумных проектах, выдвигавшихся в те дни, не только для того, чтобы показать, что в резиденции губернатора воцарилось уныние, но и для того еще, чтобы читатель понял, какие настроения всего через двадцать дней после объявления карантина овладели грамотной, избранной частью мингерского общества. В те дни, когда все верили, что научные открытия коренным образом меняют жизнь человечества, а в Европе не сомневались в благотворности обогащения за счет колоний, на получивших хоть какое-то образование представителях высших классов лежал долг изобретать выход из затруднительных ситуаций (как Самюэл Морзе изобрел телеграф, а Эдисон – электрическую лампочку) или разгадывать, подобно Шерлоку Холмсу, самые сложные загадки. Некоторые отцы семейств, вдохновляемые мечтами о таких свершениях, посвящали целые дни попыткам открыть собственное средство для борьбы с чумой, экспериментируя с уксусными парами, препаратами для окуривания, купленным в аптеке Никифороса раствором соляной кислоты и добытыми у актаров порошками.
Появления первой действенной и надежной вакцины от чумы оставалось ждать еще сорок лет. Врачи 1900-х годов, пытавшиеся лечить больных в Бомбее и Гонконге сывороткой на основе чумной палочки, по сути, тоже действовали наугад. Результата подобные попытки не давали, что ввергало в уныние как власти, так и простой народ, подрывая решимость и веру в улучшение ситуации, столь необходимые для осуществления карантинных мер.
Фиаско эпидемиологической теории доктора Никоса немного притушило и надежду без промедления найти убийц Бонковского-паши, а также его помощника, используя самые современные европейские методы. Как-то раз, при обсуждении совсем других вопросов, губернатор заявил: «Европейские методы у нас никогда не приживаются!», и доктор Нури почувствовал в этих словах адресованный ему укол. Он уже понял, что раскрыть убийства методом Шерлока Холмса будет непросто, но продолжал обходить знахарей-травников и беседовать с ними, стараясь напасть на след преступника.
Через два дня губернатор получил телеграмму от жены. Эсму-ханым до крайности встревожили новости о том, что эпидемия чумы на Мингере все ширится, и теперь она извещала, что прибудет на остров с первым же пароходом, посланным из Стамбула на подмогу. Сами-паша уже получал сообщения о том, что отправка такого парохода готовится, но значения им не придал, поскольку обещаний было дано много, но они ни к чему не привели. Сама мысль о том, что на этом корабле прибудет его жена, пять лет тянувшая с приездом на остров, да еще не одна, а со старшим братом, приводила Сами-пашу в замешательство. Он вдруг отчетливо понял, что за пять лет, проведенных вдали от жены, изменился, стал другим человеком и меняться в обратную сторону, становиться таким, каким был прежде, ему не хочется. Если бы Кыбрыслы Камиль-паша снова стал великим визирем и предложил бы ему министерский пост, Сами-паша, вероятно, не захотел бы покидать Мингер и возвращаться в Стамбул.
