После обеда, когда просачивающийся сквозь жалюзи солнечный свет рисовал на полу полосатый узор, колагасы обнимал жену и чувствовал, что никогда не забудет своего нынешнего счастья и этой игры света и тени. Их ждет пятьдесят лет счастья вместе… Иногда они лежали рядом, ни о чем не разговаривая. Потом колагасы протягивал руку, накрывал ладонью грудь отвернувшейся от него жены и замирал. Груди Зейнеп были похожи формой на груши. Иногда она пристраивала свою ладонь поверх его руки, и они снова замирали в полной неподвижности. Сквозь жалюзи долетали еле слышные уличные звуки. Впрочем, в городе было тише обычного, только шумел вдалеке порт да время от времени по Стамбульскому проспекту проезжали экипажи. Когда весь город окутывала глубокая чумная тишина, становилось слышно, как в кронах сосен на заднем дворе отеля чирикают воробьи.
Колагасы Камиль с трудом верил своему счастью и боялся за него: счастье учило его и Зейнеп ценить свою жизнь. Они понимали, что тем, кто счастливее всех, порой выпадает на долю и самый сильный страх.
Страх страхом, но иногда счастье делало их беспечными. Приданое, которое мать Зейнеп годами собирала для дочери, и вещи, подаренные родственниками колагасы, лежали у нее дома. Зейнеп очень нравилось разглядывать и приданое, и подарки, все эти вручную вышитые скатерти, серебряные (чуть потемневшие) сахарницы, светильники и итальянский фарфоровый сервиз. Однажды и колагасы зашел вместе с ней в дом тещи. На обратном пути им повстречался сумасшедший, не хуже Экрема-эфенди, рослый детина, которого оба раньше ни разу не видели. «Разве вы не слышали, что группами ходить запрещено?» – напустился он на супругов.
Колагасы несколько раз пытался запретить жене без особой надобности выходить из отеля, но она напоминала ему, что это он целыми днями ходит не просто по улицам, а по домам заболевших. «Я не очень-то боюсь, – сказала как-то раз Зейнеп. – Что мне на роду написано, то и случится. Зачем переживать?» Это был тот самый фатализм, который так не нравился карантинным врачам, и колагасы немного смутился, услышав подобные рассуждения от собственной жены. Однако он был так счастлив, что не придал им значения и вскоре забыл о них. Гораздо больше его занимали мысли о том, как удержать жену на острове, когда возобновятся пароходные рейсы.
В те дни колагасы начал понимать, что Мингер так просто его не отпустит. Каждый день, шагая по улицам Арказа, он ощущал, что его счастье почти оскорбительно для угрюмого города, но угрызений совести не испытывал. Он сформировал и обучил Карантинный отряд, пусть и маленький; губернатор относился к нему с отцовской нежностью, дамат Нури был его другом – все это внушало колагасы Камилю уверенность в себе. Ему хотелось без обиняков сказать Сами-паше: не нужно так трепетать перед текке и их шейхами. Все мусульмане на Мингере, в том числе и шейхи, прекрасно понимали, что, если здесь, как уже бывало на других островах, вспыхнет последняя кровавая распря с христианами, единственной силой, которая сможет их защитить, будет османская армия.
Колагасы нравилось, возвращаясь из больницы в резиденцию губернатора, пикироваться по дороге с прохожими, которые пытались как-то задеть человека в военной форме или наговорить ему колкостей, порой замаскированных притворным почтением. Потом он пересказывал эти разговоры жене.
– Никому не говори, что мы здесь! – умолял его встреченный как-то раз в заброшенном саду, в пристройке, перепуганный человек.
В другой раз его окликнули (с явственным мингерским акцентом) со второго этажа:
– Эй, офицер! – Говоривший был мусульманином примерно его лет. – Как по-твоему, чем это все закончится?
– Все будет так, как угодно Аллаху. Соблюдайте карантинные правила.
– Да соблюдаем мы, и что? Сидим тут, как в тюрьме! Что происходит в порту, на главной площади?
– Нечему там происходить! – отрезал колагасы. – А ты сиди дома!
Его так и тянуло давать наставления глупым, растерянным людям, отчего он постоянно вступал с ними в споры, порой переходившие в перебранки на повышенных тонах. Пакизе-султан очень хорошо понимала это его «одиночество современного человека».
Иногда колагасы встречался взглядом с людьми, которые смотрели вниз, на улицу, неумело прячась у края окна, но никогда с ними не заговаривал. Поначалу эти странные, боязливые переглядывания даже некоторым образом завораживали его. «Чего пялишься?» – крикнули ему однажды.
Страх смерти, быстро повергавший в смятение даже самых набожных мусульман, менял людей, делал их непохожими на самих себя. По мнению колагасы, все стремительно глупели и становились трусливее и эгоистичнее.
