На следующий день в дело вмешался французский посол в Турции маркиз де Мустье, и из правительства и Министерства двора на Мингер полетели телеграммы, прочитав которые губернатор был вынужден выпустить из крепости сотрудников компании. Один из них подхватил в тюрьме чуму и вскоре умер. Узнав об этом, Сами-паша повторил слова, которые часто произносил в те дни: «Если бы не телеграф, с анархией и эпидемией на острове можно было бы покончить в две недели».
Кроме того, из Министерства двора главе Карантинного комитета доктору Никосу пришла еще одна телеграмма, в которой ему напоминали, со ссылкой на самые последние данные бактериологов, полученные в Индии и Китае, что чума не передается через бумагу и амулеты, и предписывали воздерживаться от действий, способных вызвать в народе озлобление против карантинных мер и мятежные настроения. Поскольку телеграмма эта пришла не из Министерства здравоохранения, а из Министерства двора, у губернатора возникло ощущение, что автором ее был сам Абдул-Хамид, а истинным адресатом – он, Сами-паша.
Постоянные телеграфные одергивания из Стамбула сильно удручали губернатора, порождая в нем ощущение тщетности всех попыток справедливо осуществлять карантинные меры. Вот и продиктованный из Стамбула запрет выходить на улицы по ночам (призванный положить конец нелегальному отъезду с острова) не удалось толком применить. Да, кое-где действительно соблюдали запрет ходить по ночам с фонарями и свечами, однако затем выяснилось, что он помогает ворам беспрепятственно перетаскивать из дома в дом награбленное добро: столы, матрасы, домашнюю утварь. И разве это не способствовало распространению заразы?
Некоторые историки из Греции утверждают, что на самом деле губернатор был вовсе не против того, чтобы греки, спасаясь от эпидемии, продолжали тайно на лодках покидать Мингер. Благодаря этому на острове оставалось все меньше богатых и влиятельных греческих семей и вообще православных, которыми было так сложно управлять, а мусульмане приобретали статус большинства. Некоторые приверженцы ислама опасались другого: после того как чума выкосит их единоверцев, греки вернутся и обретут значительный численный перевес, вслед за чем сначала потребуют независимости, а потом захотят присоединиться к Греции. Впрочем, правы были те, кто указывал, что греки и так составляют на Мингере большинство, а потому им нет нужды строить подобные планы.
Если и теплилось в душе у кого-то тайное чувство, важное для понимания нашей истории и требующее особого внимания романиста, то это была обида Сами-паши на султана. Губернатор никак не мог смириться с мыслью, что Абдул-Хамид озабочен не столько спасением жителей Мингера, сколько тем, как бы выставить надежный барьер проникновению заразы в Стамбул и Европу. Пашой владела типичная для традиционного османского общества обида верного слуги, забытого отцом-повелителем и недостаточно ценимого высокопоставленными особами. Мингерских мусульман время от времени охватывало ощущение, что они не очень-то нужны Стамбулу. И это несмотря на дипломатический ход султана Абдул-Меджида, даровавшего, к неудовольствию Европы, маленькому острову статус вилайета, – весомое доказательство особого интереса и любви к Мингеру.
Колагасы был постоянно занят: если не обучал своих добровольцев и не ходил с ними по зараженным и опасным домам, то сопровождал доктора Нури во время визитов в больницы и хождений по городу; так что в дневное время Камиль-бей лишь изредка улучал возможность заглянуть в просторный номер отеля «Сплендид палас». Когда они с Зейнеп все же встречались, то вдосталь беседовали, предавались любви и беззаботному веселью, а на улицу выходили очень редко. Насладившись друг другом, молодые засыпали в обнимку, чувствуя такую прекрасную безмятежность, какой никогда прежде не испытывали. Колагасы прислушивался к дыханию Зейнеп и дивился тому, как спокойно и доверчиво она спит в его объятиях. Итальянские жалюзи на высоких окнах супруги всегда целомудренно опускали.
Зейнеп быстро прониклась доверием к колагасы, впервые в жизни охваченному такой безоглядной любовью. Уже через три дня ей казалось, будто они знакомы лет двадцать. И вскоре в беседах с ним она взяла тон, каким привыкла говорить с братьями, – громкий, временами едва ли не крикливый. Только эта манера и не нравилась пока колагасы в жене. Особенно любила Зейнеп громогласно побеседовать о том, как они поедут в Стамбул.
