Удручало губернатора и еще кое-что – новый спор со Стамбулом. Суда, отправляющиеся с острова, должны были выждать карантинный срок, и эта мера неукоснительно соблюдалась. Однако Сами-паша своими глазами видел, что в бухточках на восточном берегу, начиная с той, напротив которой останавливалось его ландо, когда он ездил по вечерам навестить Марику, и далее на север орудуют лодочники: берут на борт пассажиров и грузы и доставляют их на корабли, ждущие в открытом море. Так под покровом ночи в карантинном заслоне проделывали бреши.
Поначалу этим промышляли все пароходные компании. Позднее брать на борт пассажиров, не отсидевших в карантине, по политическим причинам продолжали пароходы «Пантелеймона» и небольших компаний вроде «Фрассине». Ветреными ночами, когда на море поднимались волны, грекам-лодочникам приходилось непросто, но дело того стоило. Осведомители, пусть и с некоторой задержкой, сообщили губернатору, что лодочники Козма и Закариадис (тот, которому покровительствовал итальянский консул) со своими людьми гребут деньги лопатой. Лодочник Сейит, которому благоволил губернатор, в этих делах не участвовал.
Поскольку обо всем этом Сами-паша узнал довольно поздно, у него были полные основания опасаться, что правительство и султан либо обвинят его в нерадивости, либо попросту сочтут соучастником преступления. Губернатору отказала его обычная дальновидность, и он никак не мог придумать, что предпринять. Одно время он размышлял, не отправить ли в Стамбул телеграмму с просьбой прислать к Мингеру броненосец «Махмудийе», чтобы тот обстрелял негодяев из пушек. В конце концов, те самые корабли, что сейчас принимали на борт нелегальных пассажиров, еще два месяца назад доставляли на северный берег острова бунтовщиков, желающих присоединить Мингер к Греции. Потом им овладело желание арестовать и бросить в тюрьму управляющих всеми замешанными в этом деле крупными и мелкими пароходными компаниями, предъявив им обвинение в нарушении карантинных правил и закона о транспорте. Но это тоже было бы чересчур. Сами-паша никак не мог измыслить ответный ход, а время шло.
Все корабли, везущие пассажиров с Мингера, добравшись до места назначения (Крита, Салоник, Измира, Марселя, Дубровника), отправлялись на карантин в отдаленные бухты, как те паломники, о которых мы рассказывали в начале нашей истории. Провал карантинных мер на острове ставил османских дипломатов, чиновников и самого султана в неудобное положение перед всем миром.
Порой чума представлялась губернатору непреодолимой, сверхъестественной силой, гигантской волной. Для того чтобы удержаться на гребне и не сверзиться в пучину, требовались изрядное хладнокровие и смирение. Сами-паша находил в себе эти качества и радовался, что и он сам, и доктор Нури, и другие борцы с чумой столь храбры и стойки. Но бывало и так, что перепалки с консулами по самым незначительным поводам, дипломатические и политические интриги, ни в коей мере не способные остановить шествие чумы, или какая-нибудь неуместная статья в газете, которую все равно никто не читает, лишали его покоя настолько, что он не мог думать уже ни о чем другом и впустую тратил силы и время, пытаясь разоблачить двуличие консулов.
Например, представитель «Мессажери маритим» Андон Хампури, с одной стороны, жаловался, что ему не дают вывозить с острова всех желающих и тем самым лишают заработка, просил послаблений и привилегий, а с другой – заявлял, хотя и вполголоса: «Французское правительство требует, чтобы все покидающие остров отсиживали положенный срок карантина!» Понимая всю противоречивость своих претензий, он никогда не высказывал их одновременно, а порой, придя в замешательство, смущенно улыбался губернатору. Сами-паша, постоянно грешивший подобным двуличием, сознавал, какое это сложное дело – политика. Так, он всячески одобрял разнообразные реформы в западном духе и постоянно твердил: «Все подданные Османской империи равны, гяуров больше нет!», однако при каждом удобном случае оказывал покровительство мусульманам или, по крайней мере, искренне верил, что должен так поступать, а когда сделать этого не удавалось, испытывал угрызения совести.
И все же терпеть двуличие консулов губернатор не стал. Да, он не мог тронуть представителя «Мессажери маритим» и двух его подчиненных, потому что на бумаге они значились иностранными дипломатами. И тем не менее однажды утром по его приказу полицейские арестовали других сотрудников компании, а ее представительство и билетную кассу опечатали. Контора была набита билетами, которых напечатали слишком много, хватало и прочих доказательств вины. Когда в тюрьму за пособничество посадили лодочника Лазаря-эфенди, губернатор вспомнил, как в первые годы на острове пытался отстоять права лодочников-мусульман. По правде говоря, в Османской империи ни одну проблему нельзя было решить, не посадив кого-нибудь в тюрьму.
