В тот день доктор Нури еще раз при помощи карты доказал другим врачам и губернатору, что чума распространялась из порта с той же скоростью, с какой передвигались крысы. Карта свидетельствовала, что на пути чумы находилась и военная школа, которую когда-то окончил колагасы. Поскольку за два дня до объявления карантина школа закрылась на каникулы, никого из ее учеников не стали забирать в изолятор. Доктор Нури думал, что тех из них, кто заболеет, все равно обнаружат. После объявления карантина два офицера, приходившие в школу из гарнизона, то есть из северо-восточной части города, чтобы давать уроки ради небольшой прибавки к жалованью, вернулись (по приказу военного министерства, внимательно следившего за событиями на острове) к исполнению своих прямых обязанностей. Это было воспринято как очередное доказательство того, что даже теперь, когда чума распространилась так широко, Абдул-Хамид не поменял своего решения, принятого после позорного инцидента с паломничьей баржей: османская армия на Мингере не должна иметь никакого отношения к осуществлению карантинных мер. Стало быть, судьба острова Мингер и его обитателей по-прежнему заботит его меньше, чем высшие государственные соображения.
Убедительным примером нерешительности, парализовавшей государственную власть на острове, в том числе и карантинную службу, было происшествие, имевшее место 28 мая, во вторник, в квартале Герме. Дом, ставший ареной событий, принадлежал мусульманину, который выращивал рядом с кварталом ячмень и пшеницу. Накануне умер его двенадцатилетний сын. Пришедшие поутру врачи увидели, что старшая сестра умершего тоже, несомненно, больна, и постановили отправить ее в больницу, а ее родителей – в изолятор. К тому же неподалеку от дома обнаружили двух недавно подохших крыс с окровавленными ртами. Но родители, у которых только что умер их голубоглазый сын, ни за что не хотели отдавать врачам свою голубоглазую дочь, которой тоже, скорее всего, предстояло проститься с жизнью. Мать, рыдая, побежала за помощью к соседям, каждый день ходившим на похороны. Сотрудники карантинной службы не смогли нагнать страха на заступивших им путь молодцов и обратились за распоряжениями к доктору Никосу, а тот не сумел добиться от губернатора никакого определенного решения. В результате выселение жильцов из зараженного дома, который следовало освободить как можно быстрее, растянулось на целый день, полный криков, брани и слез.
Французский консул, сразу узнавший о происшествии, отправил в Стамбул телеграмму, где употребил слово les maladroits (бестолковые). Сами-паша очень рассердился за это на месье Андона, но, по мнению доктора Нури, виноват был, несомненно, сам губернатор.
Люди, подозреваемые в том, что они могли подхватить заразу, и даже сами больные (как правило, молодого возраста) все чаще сбегали из своих домов, от родных и от врачей, и это бегство стало обретать размах серьезной проблемы. Одной из причин, толкавших на побег, был страх перед расположенным в крепости изолятором, местом поистине ужасным. Попавшему туда вернуться назад было очень сложно – и это притом, что новые международные правила ограничивали срок чумного карантина пятью днями. Иными словами, попавшего в изолятор человека, если он не заболевал, полагалось бы освободить. На двадцать восьмой день после объявления карантина и открытия изолятора в нем скопилось, по нашим подсчетам, сто восемьдесят человек. Больше половины из них составляли те, кто пробыл там пять дней, не заболел и все равно отпущен не был.
Так что в представлении мусульман врачебная изоляция в крепости приравнивалась к пожизненному тюремному сроку. Раньше, говорили они, нас отправляли в эту вечную сырую тьму кадии[126] и судьи, а теперь отправляют доктора – вот и вся разница. Было, впрочем, еще одно различие: изолятор находился в укромной части крепости, выходящей к гавани, а заключенные сидели в обдуваемой всеми ветрами Венецианской башне и в зданиях османской постройки, обращенных на юг, к морю.
