Постоянно жить с мыслью о том, что эпидемия все еще продолжает нарастать, было невероятно тяжело, и, не отдавая себе в том отчета, люди сочиняли очередную выдумку, чтобы, пусть ненадолго, обрести какую-никакую надежду. Так, измысленная доктором Никосом две недели назад теория о том, что крысы дохнут только в мусульманских кварталах, на несколько дней обнадежила даже губернатора, хотя тот в нее и не поверил. Иногда, заметив утром, что в каком-нибудь квартале умерло меньше людей, чем днем ранее, или обратив внимание на иную игру цифр, кто-нибудь придумывал новую ложную теорию о том, что чума отступает, и первым спешил в нее уверовать. Другой ложью, которой все постоянно утешались, служили известия о пароходе с подмогой, который якобы уже вышел из Стамбула, но для этого, по крайней мере, имелись основания в виде телеграмм. Когда оказывалось, что очередное известие не соответствует действительности, оставалось только одно – сочинить еще что-нибудь утешительное.
Доктор Нури по опыту знал, что во время эпидемий, в наиболее тяжелые их моменты, даже европейски образованный человек готов уповать на утешительный призрак, не обязательно связанный с религией. «Как странно, сегодня этот экипаж проезжает мимо моего окна уже в третий раз!» – пробормотал однажды Сами-паша, и доктор Нури понял, что губернатор видит в этом некий обнадеживающий знак.
Если ежедневный самообман и поиск предзнаменований переставал дарить достаточно утешения и надежды, человек испытывал глубокое нежелание сопротивляться происходящему. Доктору Нури казалось (и он упоминал об этом в разговорах с женой), что подобное умонастроение весьма схоже с фатализмом, но, по нашему мнению, фатализм здесь ни при чем. Фаталист может понимать, какая опасность ему угрожает, но, уповая на Аллаха, не принимает никаких мер, чтобы ее избежать. Человек же, потерявший надежду, ведет себя так, словно знать не знает об опасности; он ни на кого не уповает и никому не верит. Порой, глядя на губернатора, усердно трудившегося весь день, доктор Нури читал в его глазах: «Больше уже ничего нельзя сделать». Или, может быть, каждый раз оставалось еще одно несделанное дело, но на него не хватало сил – либо просто уже хотелось махнуть на все рукой. В такие часы оставалось единственное средство, способное подарить минутное счастье и утешение, – объятия любимой женщины в уютном полумраке. И Сами-паше, и колагасы, и доктору Нури это было уже хорошо известно.
Днями и ночами Сами-паша выбивался из сил, чтобы не позволить чуме подорвать мощь и авторитет османского государства на острове, а из Стамбула летели и летели гневные телеграммы, вопрошающие, почему до сих пор не приведен в исполнение тот или иной из последних приказов. Читая их, губернатор приходил в крайнее раздражение. Он ведь видел, что власть постепенно слабеет, уплывает у него из рук. Многие чиновники покинули город. Другие сидели по домам и не являлись на службу. Использовать для борьбы с эпидемией армию было невозможно. И при этом Министерство двора требовало, чтобы губернатор применял силу.
В первую очередь Стамбул беспокоило то, что никак не удавалось остановить нелегальный отъезд с острова людей, не отсидевших в карантине и не прошедших положенного осмотра. Губернатор принял все необходимые меры, чтобы не допускать подобного в порту и на Каменной пристани, приставив следить за этим полицейских, которых и так не хватало. Но из Стамбула телеграфировали, что лодочники забирают беглецов по ночам из бухт к северу от города. Губернатор обратился за помощью к начальнику гарнизона; тот ответил, что его солдаты, сражающиеся на севере с разбойничьими бандами, вмешаются в карантинные дела только в том случае, если на сей счет последует особое шифрованное распоряжение из Стамбула.
Историки расходятся во мнениях о том, почему Сами-паша не принял мер, которые успокоили бы Стамбул и европейские державы, и не положил конец ночному бегству с острова. С нашей точки зрения, губернатор тем самым давал понять, что пока в его распоряжение не будут переданы войска, он не сможет навести порядок в бухтах и на скалистых берегах северной части острова. Ко всему прочему, из писем Пакизе-султан становится ясно, что в это время Сами-паша на удивление стремительно оказался втянут в борьбу за деньги и власть, разгоревшуюся между лодочниками. Представителей транспортных компаний (то есть консулов) губернатору удалось приструнить, устроив в их конторах обыски по подозрению в продаже слишком большого количества билетов. Однако в северных бухтах действовали все те же транспортные компании и ватаги лодочников, о которых мы упоминали в начале нашей книги. Губернатор велел возбудить против них дело по обвинению в нарушении законов о паспортах и о транспорте.
