Другая головоломная проблема заключалась в том, что помещенные в изолятор люди контактировали друг с другом, в том числе и с теми, кто уже заболел, но еще не проявил симптомов. Чтобы этого не происходило, изначально предполагалось разделить изолятор на несколько зон для людей, находящихся в нем разное время и с разной степенью вероятности способных оказаться заразными; однако сразу стало понятно, что изолятор на камеры не разделишь и тюремную дисциплину здесь поддерживать не удастся. Оказалось сложно даже обеспечить охрану самой дальней, скрытой в тени секции, куда помещали женщин, поскольку мужчины, тревожившиеся за своих жен и дочерей, не успокаивались, пока не получали возможность взглянуть на них своими глазами. Через некоторое время выяснилось, что всем будет только удобнее, если обитатели изолятора станут жить семьями и группами, связанными знакомством: и им не так грустно и скучно, и доктору Никосу удобнее держать дворы изолятора под контролем. Однако это способствовало распространению чумы, так что изолятор, в котором на глазах прибывало народу, неизбежно превращался из места, призванного остановить эпидемию, в переполненный рассадник заразы. Правдивые рассказы о том, что вот такой-то был здоровехонек, а в изоляторе заразился, слышались в городе все чаще, и это подрывало веру как в необходимость изоляции, так и в пользу всех карантинных мер вообще.
Губернатор и глава карантинной службы отправили в Стамбул еще две телеграммы с просьбой прислать врачей на подмогу. В сложившейся обстановке и доктора, и власти стали задумываться о том, что постепенное освобождение изолятора под строгим медицинским контролем стало бы политически верным решением. Все равно не хватало ни помещений, ни постелей, ни матрасов, ни одеял, ни стульев. Поначалу оказывал помощь гарнизон: присылал сухари, хлеб, сушеные бобы. Однако начальник гарнизона Мехмед-паша не верил, что зараза передается исключительно через крыс, и не посылал солдат и гарнизонных поваров на помощь властям, например в больницы, а также под разными предлогами не давал пользоваться гарнизонной кухней для нужд карантинной службы, памятуя наказ Абдул-Хамида: армия не должна вмешиваться в карантинные дела. Сидя у себя в кабинете и глядя в окно на гавань, губернатор мог следить за тем, как в изоляторе скапливается все больше людей и как унылые мужчины толпятся на берегу, пытаясь ловить рыбу или просто убивая время.
Некоторое время спустя под давлением губернатора и начальника гарнизона процедура «выписки» из переполненного изолятора была упрощена. Однако возвращающиеся домой люди (за исключением нескольких счастливцев, заставших свои семьи там же и в том же составе, в каком их оставили) сталкивались с новыми невзгодами. В некоторых кварталах с вернувшимися обращались как с больными и заразными, а кое-где считали, что раз их отпустили оттуда, откуда пути назад нет, значит это люди подозрительные, а то и осведомители, работающие на губернатора. Но, что печальнее всего, очень многие из вернувшихся обнаруживали, что у них больше нет ни дома, ни семьи. Собственно говоря, они и в изолятор-то попадали потому, что кто-то из домашних заболел или умер. Некоторые за время, проведенное в крепости, лишались и остальных родственников, семьи других уехали, оставив дом пустым. Были и такие, чьи дома успевали занять чужаки. Многие хозяева пытались вытурить незваных гостей из дома, но кое-кто решал дело миром и даже радовался, что обрел новую семью и теперь может не бояться неприкаянности и одиночества.
Больше всего губернатору было жаль шестерых бедолаг, которые, найдя свои дома пустыми и не имея ни денег, ни добрых соседей, так и не придумали, куда им податься, и вскоре после выписки попросили принять их назад в изолятор.
Через два дня собравшиеся поутру у карты с тоской увидели, что эпидемия не только не сбавляет ход, а проникла уже и в самые малолюдные христианские кварталы на окраине города, и вынуждены были признаться самим себе: все их отчаянные и самоотверженные усилия оказались едва ли не бесполезными, если сопоставить их со скоростью распространения заразы и числом заболевших. До сих пор были дома, в которых люди болели чумой, а о них еще никто не донес, их число быстро росло изо дня в день. Только из трети зараженных домов, куда приходили представители карантинной службы, удавалось выселить людей. Это была такая острая и страшная проблема, что никто не решался ее даже сформулировать (нам-то легко писать о ней сто шестнадцать лет спустя), как глубоко верующий не решается представить себе, увидеть своим внутренним взором Аллаха! Но на карте эта ужасающая истина проступала вполне отчетливо. Словно в кошмарном сне, когда, произнеся вслух название того, что повергает тебя в ужас, ты рискуешь последним шансом на спасение, глядевшие на карту либо молчали, либо отделывались утешительной ложью.
