Однако затем ему пришлось выслушивать новые донесения агентов. Рамиз, оказавшись на свободе, как и ожидалось, не успокоился. Убежище он нашел в деревне, где жили зачинщики Восстания на паломничьей барже, отец и сын. После бунта те вернулись в родную деревню Небилер, но военные принялись под разными предлогами подвергать ее репрессиям, и тогда хаджи перебрались в соседнюю деревню Чифтелер, попытавшись заодно избавиться от налогов, которыми их обложили. Эта новая деревня готовилась дать отпор бандам, забрасываемым на остров из Греции; иными словами, жители деревни сформировали свою банду. После инцидента с паломничьей баржей и без того консервативно настроенные крестьяне ожесточились, и часть из них образовала вооруженную группу по образцу греческих разбойничьих шаек. Греческие банды нападали на мусульманские деревни, мусульманские банды – на греческие; порой дело доходило до грабежей и убийств. Губернатор рассматривал мусульманские банды (например, банду Мемо) как своего рода противовес греческим и потому, как правило, делал вид, будто их не существует. Однако, если мусульмане, не стерпев провокаций со стороны чужаков-головорезов, забывали меру и начинали жечь греческие деревни, из Стамбула приходили строгие телеграммы, и губернатор приказывал начальнику гарнизона Мехмеду-паше приструнить негодяев.
Сами-паша, собственно говоря, уже два года знал, что Рамиз время от времени скрывается в этих вооруженных мусульманских деревнях, помогает им деньгами и даже поспособствовал появлению в тех краях небольшому текке. Теперь же пришло известие о том, что Рамиз собрал в этих деревнях задиристых молодчиков, которым не сиделось на месте, и однажды ночью вместе с ними вернулся в город, причем расположились они, что было совсем уж нагло, в собственном доме Рамиза, в квартале Чите. Узнав об этом от начальника Надзорного управления, губернатор приказал в тот же вечер устроить облаву, которая, увы, оказалась безрезультатной: в доме застали только двух слуг. Сами-паша велел провести обыск и изъять все подозрительные вещи и бумаги, а также книги и газеты, если таковые найдутся. В этой операции, хотя она и не была никак не связана с карантином, приняли участие и солдаты Карантинного отряда колагасы Камиля.
Гнев, который поведение Абдул-Хамида и безуспешные карантинные меры вызывали у солдат Карантинного отряда и у людей, говоривших между собой по-мингерски, подпитывал еще только разгорающееся пламя мингерского патриотизма. Губернатор и Мазхар-эфенди видели этот огонек, но пока ограничивались только тем, что наблюдали за ним и держали его в уме. Главным врагом османского государства, разумеется, был национализм христианских народов (греков, сербов, болгар, армян), однако на глазах у чиновников распадающейся империи зарождался и национализм мусульман, не являвшихся турками: арабский, курдский, албанский. (Напомним, что в те времена слово «национализм» было не в ходу, говорили «национальный вопрос».) По мнению губернатора, главным было то, что солдаты Карантинного отряда – мусульмане, на каком бы языке они ни разговаривали. Будучи мусульманами, они были способны понять переживания и тревоги своих единоверцев. У дамата Нури имелись некоторые сомнения на сей счет, однако, когда ему рассказали, какое усердие проявили Меджид и Хадид, приставленные к огневой яме, он признал, что колагасы не зря взял их на службу.
Идею вырыть большую яму для сжигания зараженных вещей и крысиных трупов подал губернатору Бонковский-паша в первый свой день на острове. Он придерживался того мнения, что если предназначенные для уничтожения грязные шерстяные ткани, постельное белье, льняную одежду, соломенные тюфяки и прочее будут сжигать у всех на глазах, как делалось издавна, это послужит для всех наглядным уроком, принудив блюсти карантинные меры и чистоту. О таких ямах Бонковский-паша упоминал еще в записке о борьбе с чумой в странах Востока, подготовленной им в свое время для Абдул-Хамида.
