После убийства Бонковского про яму для сжигания на время забыли. Когда же за дело взялся, и вполне успешно, Карантинный отряд колагасы Камиля, стали накапливаться большие кучи вещей, изъятых из зачумленных домов. Сжигать все эти грязные постели, одеяла и половики на месте представлялось опасным: дома-то были из дерева. Пойти навстречу просьбам хозяев вещей – хорошенько обрабатывать домашний скарб лизолом и отправлять на хранение, чтобы когда-нибудь потом вернуть законным владельцам? Для этого ни у кого не имелось времени, да и хранить пожитки было негде. Скорее всего, зараженные вещи вскоре оказались бы у старьевщиков. Поэтому по предложению доктора Нури было решено использовать две большие ямы, находившиеся сразу за городом, на плоской вершине холма между окраиной квартала Верхний Турунчлар и Новым кладбищем, ни для каких нужд ранее не употреблявшиеся. Правда, добираться туда приходилось по длинной, извилистой и изобилующей крутыми подъемами дороге, проходящей мимо задов Старого рынка и квартала Арпара, где стоял дом колагасы, но то был единственный недостаток.
Первый костер губернатор велел разжечь под вечер, всего через двадцать дней после объявления карантина. Посмотреть на него во все глаза собралось довольно много народу. Костер разрастался; колыхались огромные ярко-красные волны, взрывались шары желтого пламени, и все вокруг окрашивалось темно-сиреневым и фиолетовым. Горел первый костер очень долго (возможно, потому, что не поскупились на керосин), и зарево было видно не только в городе, но и повсюду на острове. На этом все не кончилось, и каждый раз валившие от костра клубы черного дыма пугали горожан, напоминая им о близости Азраила и о том, что уповать остается лишь на милость Аллаха. И еще почему-то рождалось в них ощущение одиночества. Пакизе-султан рассказывает в своих письмах, что те же чувства вызывала и телега с приговоренными к сожжению вещами умерших, которые постоянно собирали по городу и везли вверх по склону, прочь.
Меджид и Хадид, братья Зейнеп, самоотверженно трудились на Новом мусульманском кладбище за кварталом Турунчлар. Одно из главных правил чумного карантина – обязательно засыпать трупы известью – даже в Мекке, куда не пускали иностранных наблюдателей и врачей-христиан, не вызывало таких проблем, как поначалу на Мингере. Доктор Никос объяснял это тем, что на острове очень давно не было серьезных эпидемий и народ, увы, никак не может уяснить себе важность карантинных мер. Даже мягкому, обходительному и всеми любимому сержанту Хамди-бабе не удавалось договориться по-хорошему – слишком отвратительна была процедура похорон в извести, ее подробности повергали людей в ужас. Потом губернатору пришло в голову поручить это дело Меджиду и Хадиду. Те стали щадить чувства родственников умерших: при обработке известью закрывали лица покойницам, старались, чтобы не было видно срамных мест и вообще голого тела, а если видно – то чуть-чуть; клали известь лопатами аккуратно, а не с размаха; следили, чтобы известь не попадала в открытые глаза, рот и нос. Так и вышло, что проблема потеряла свою остроту и политическое значение.
Возили зараженные вещи к огневой яме на старой армейской телеге, отданной начальником гарнизона городской управе. Пока эта широкая, обитая жестью телега тащилась по длинной, извилистой дороге за город, на нее нападали воры, безобразники и просто недалекого ума люди. Утащенные половики, простыни и одежду они либо использовали сами, либо продавали старьевщикам, тайно продолжавшим заниматься скупкой, либо просто раздавали направо и налево. Несмотря на непрестанные предупреждения карантинной службы, многие люди (хотя и меньше, чем поначалу) упрямо продолжали пользоваться вещами умерших. Был в этом поведении какой-то вызов властям, модернизации, современной медицинской науке и международному общественному мнению; какая-то насмешка виделась в нем, хотя в первую очередь оно было просто глупым. Существует мнение, что бестолковое это упрямство подпитывалось тем пиететом, который власти проявляли к шейхам и ходжам, слишком уж им потакая.
К телеге приставили двух громил из личной охраны губернатора, которые принялись охаживать кнутами всякого, кто норовил подойти поближе, не исключая мальчишек. И через какое-то время крики, брань и проклятия, летевшие вслед телеге, смолкли, на смену им пришло угрюмое молчание, к которому жители острова постепенно привыкли за время чумы. Иногда телега проезжала по тихим, пустым улицам и вовсе не замеченной. Некоторые старики и старушки принимали ее за повозку старьевщика Фотия. Впрочем, отчаянно смелые и нахальные сорванцы, несмотря на кнут, порой все же пытались залезть на телегу, чтобы подурачиться и что-нибудь с нее стащить. Затем в кварталах Байырлар, Кадирлер и Герме при виде ее люди стали вздрагивать, словно столкнувшись с похоронной процессией, кто-то кричал: «Проваливай!», кто-то отпускал издевательские шуточки, мальчишки швырялись камнями, а собаки лаяли злее и дольше обычного, хотя и старались держаться подальше от кнутов.
