Напомним читателям, что Сейит был тем самым лодочником, которого губернатор хотел поддержать в его противостоянии с конкурентами-греками. Колагасы Камиль не сомневался, что агенты Сами-паши обязательно узнают об этой новой возможности бегства; он чувствовал нетерпение жены и решил в ту же ночь отправить Зейнеп к родственникам в Измир.
Пакизе-султан, рассказавшая в одном из своих писем эту историю, о которой не сообщают более никакие источники, слышала ее из первых уст. Однако мы, прочитав письмо, все равно не смогли понять, о чем думал колагасы, готовя побег. И оттого в этом месте нашего повествования нам, как, пожалуй, нигде, требовалось перевоплотиться из ученого в романиста, ибо, в конце концов, мы, подобно всем мингерцам, знаем, что колагасы Камиль не мыслил себе жизни за пределами острова, что он посвятил всего себя служению своему народу. Единственным разумным объяснением его действий следует признать, что на самом деле колагасы не желал, чтобы его жена сбежала с Мингера.
«Брат сказал, что, если мы захотим, Сейит может отвезти нас на критский корабль, который сегодня ночью будет ждать в открытом море», – сказала Зейнеп, пристально глядя мужу в глаза.
Неужели она предлагает уехать вместе с ней? Впрочем, приняв решение, Камиль и Зейнеп поняли, что счастливы. Физическая близость и супружеская дружба дарили им неведомое прежде, опьяняющее наслаждение. О любви они говорили на своем собственном, забавном языке, полном смешных детских словечек. А вот утверждения официальных историков и корыстных журналистов о том, что супруги «открывали красоты волшебного мингерского языка, способного выразить и описать все, что угодно», неверны. Да, у этого языка, унаследованного нами от древнего народа мингер, обитавшего в укромных долинах к югу от Аральского моря, богатая история. Но в 1901 году мингерский язык, на котором говорили лишь в некоторых кварталах Арказа да в деревнях, затерянных среди гор на севере острова (сказались века гонений со стороны крестоносцев, венецианцев, византийцев и турок), не был способен не только выражать понятия и описывать явления современного мира, но и проникать в глубины католической, православной и исламской культуры.
Собираясь в дорогу, Зейнеп немного поплакала. Она забыла в доме матери свой любимый гребень с перламутровой ручкой, подарок тети, с которым не расставалась с детства. Эту вещь она считала своим счастливым талисманом, так что перспектива надолго остаться без нее тоже печалила Зейнеп. Колагасы предложил послать за гребнем одного из солдат своего отряда, которые постоянно охраняли вход в отель на случай появления Рамиза, но супруги смогли лишь обняться и застыть в молчании. Оба боялись, что разлука окажется очень долгой.
Они в последний раз предались любви, ощущая не столько страсть и наслаждение, сколько печаль и тоску. При виде слез в глазах Зейнеп Камиль чувствовал, что воля его слабеет. Как он должен поступить? Он пытался убедить себя в том, что, уехав, жена уж точно спасется и от чумы, и от опасности, грозящей со стороны Рамиза, а когда эпидемия кончится, они встретятся в Измире. Но знал он и другое: когда Зейнеп уедет, он будет с тоской вспоминать дни и часы, проведенные вместе, и снова испытает одиночество, мучившее его в далеких провинциальных городках и в Хиджазе. Он не отрывал от жены глаз, стараясь вдоволь на нее насмотреться и запечатлеть ее облик в памяти (дойдя до этого момента, читатель писем Пакизе-султан может заподозрить колагасы в неискренности).
Едва стемнело, колагасы переоделся в гражданскую одежду и водрузил на голову шляпу, одолженную у Лами. На этом особо настаивал Меджид, которому было поручено договориться с лодочником Сейитом. Зейнеп отдала колагасы свою сумку со всем необходимым. Они прошли через оборудованную на современный манер кухню отеля «Сплендид палас» и выскользнули через заднюю дверь. Чума, казалось, не только прогнала людей с улиц, но и окрасила ночь в непроглядную черноту. Они скользили тихо, словно призраки, по пустым, темным переулкам, прислушиваясь к шороху ветра в листве. На многих калитках висел замок, в домах не горело ни свечи, ни керосиновой лампы, окна были черны. Но в душе у Камиля и Зейнеп не было страха перед чумой – ими владел страх разлуки. Они молча шли к тому месту, откуда Сейит должен был забрать Зейнеп, но при этом словно бы знали, что все-таки не расстанутся. Иначе, может быть, они и не вышли бы из отеля.
В бухте Ташлык, третьей на север от порта, еще во времена их детства была построена хижина для рыбаков. Идти туда пешком оказалось дольше, чем думали Камиль и Зейнеп. В тусклом свете полумесяца покосившийся причал был едва виден. Легкий плеск волн о скалы и еле слышный шорох ветра в листве рождали ощущение, будто рядом кто-то есть, – но никого не было. Камиль и Зейнеп притулились в уголке, обнялись и стали молча ждать. Внизу белела пена накатывающих на гальку волн.
– Я буду каждый день отправлять тебе телеграммы в Измир, – сказал колагасы.
