Раздор между охранниками-кнутобоями и горожанами перерос в своего рода противостояние карантину, и первым это заметил доктор Нури, сначала сообщивший о своих наблюдениях не колагасы, а губернатору. Возможно, следовало сделать так, чтобы днем телега вовсе не показывалась на улицах.
Эпидемия все ширилась, и вот уже на пути телеги стали подбрасывать трупы, которые некому было хоронить. Их, конечно, следовало немедленно забирать. Подбрасывали трупы, как правило, новые хозяева опустевших жилищ. Они не желали, чтобы их дом пропах, и боялись, как бы не пришли дезинфекторы, которые зальют все лизолом и заколотят двери гвоздями. Самым разумным было, не откладывая, довозить мертвые тела до кладбища на холме и, определив вероисповедание по кварталу, где их нашли, сразу хоронить в извести – без богослужения, намаза и молитв. Однако и это требовало деликатности, мастерства и опыта.
Внимательно следивший за происходящим губернатор предложил колагасы, чтобы тот поручил захоронение ничейных покойников Меджиду и Хадиду. Колагасы испытывал некоторые колебания, но Сами-паша настоял на своем, уверяя, что горожане, особенно с улиц, где разговаривают на старом мингерском языке, относятся к братьям с симпатией и даже с почтением. Однако все историки справедливо указывают на то, что, хотя Меджид и Хадид считались людьми простоватыми, они все же пользовались уважением соседей, одно время владели пекарней, у них водились какие-никакие деньжата, да и имущество тоже было, в том числе земельные участки, – словом, порученная братьям работа не соответствовала их общественному положению. Охотно – да и то за большие деньги – собирать трупы с улиц пошли бы только самые бедные и бесшабашные юнцы или глуповатые громилы из числа беженцев с Крита.
Тем не менее Меджид и Хадид поначалу согласились выполнять черную работу, взяв себе помощников. Должно быть, они думали, что колагасы, женатый на их сестре, наверняка отблагодарит родню: подарком, деньгами или еще как-нибудь. Но вскоре на них перекинулась злоба, которую вызывала у людей телега, везущая на сожжение заразные вещи. В отличие от своих предшественников, они не брали с собой кнуты. Увещевания, пусть и произносимые по-мингерски (кое-кто считает, что как раз по этой причине), не находили отклика. Губернатор быстро понял, что долго так близнецы не продержатся, и принял новое решение: отныне вещи, изъятые из домов, лавок и конюшен, следовало складывать неподалеку и оставлять под присмотром двух часовых до вечера, а уже после наступления темноты их будут тихо, не привлекая внимания, забирать Меджид и Хадид на своей телеге.
По ночам город замирал и окутывался, словно странным сиреневым туманом, пугающей, мертвящей тьмой. В порту и на проспекте Хамидийе уже не зажигали, как в былые, счастливые времена, керосиновых фонарей. У некоторых домов, хотя и обитаемых, не было ни светильника на садовой калитке, ни света в окнах – поди угадай, есть кто-нибудь внутри или нет. Кое-где на крышах и на деревьях в саду свили гнезда своенравные и мудрые мингерские совы. Некоторые горожане все-таки зажигали перед домами масляные лампы, чтобы воры и бандиты видели, что жилище не пустует.
Через неделю, то есть во вторую пятницу июня, братья сообщили Зейнеп, что не хотят больше заниматься порученной им работой. При этом известии колебания колагасы Камиля усугубились. Ему хватило семи дней после свадьбы, чтобы всей душой, безоглядно влюбиться в свою жену; молодой супруг не сомневался, что они будут очень счастливы вместе. Смущало его лишь то, что Зейнеп при каждом удобном случае все громче и решительнее заговаривала о своем желании уехать в Стамбул и напоминала мужу про данное им слово, причем вид имела такой, будто ни чумы, ни карантина на острове нет. Колагасы растерялся. Узнав от Зейнеп, что ее братья просят избавить их от нынешней работы и пристроить на секретарские должности в какой-нибудь конторе, он недовольно нахмурился и ответил, что Меджид и Хадид, а также их помощники будут состоять при телеге до тех пор, пока им не найдут замену.
Что же до Стамбула, то колагасы дважды обещал уехать «при первой возможности». Сквозь облака неуверенности брезжила догадка, что главная закавыка на самом деле заключается в другом: жена и оба шурина не настолько послушны ему, как хотелось бы. У семейной жизни, которую на все лады расхваливала мать, обнаружилась одна непредвиденная сторона – страх разочаровать жену и лишиться ее!
Однажды, когда супруги любовались из окна своего номера великолепным пейзажем, крепостью и лазурным морем, Зейнеп, сдерживая волнение и заходя издалека, поделилась новостью, которую принес ей Меджид. А рассказал он сестре о том, что лодочник Сейит и его люди вот уже две ночи перевозят желающих сбежать с острова на корабли, что поджидают в открытом море, и если ударить с ними по рукам, то за два дня можно добраться до Измира: пароход под османским флагом доставит их в Ханью, а оттуда прямой путь в Салоники или в Измир. Возможность эта появилась недавно, но в любой момент может исчезнуть. Нужно действовать быстро.
