Ни губернатор, ни месье Джордж не обратили особого внимания на поведение одетой в черное женщины: оба уже много раз убеждались, что эпидемия подталкивает горожан к странным, непонятным мыслям и поступкам. Но им стало не по себе, когда на пути бронированного ландо наземь бросился мужчина и, не обращая внимания на удары дубинками, которыми его осыпали охранники, принялся яростно кричать: «Где моя жена? Где мои сыновья?» Губернатор был убежден, что смутьянов, демонстративно поступающих наперекор требованиям врачей и солдат Карантинного отряда, необходимо наказывать. К тем, кто оказывал сопротивление, когда их дома́ дезинфицировали и заколачивали, к тем, кто нападал на врачей и солдат Карантинного отряда, и тем более к тем, кто специально пытался заразить других, не могло быть никакой жалости.
Внезапно раздался страшный грохот. Что-то обрушилось на крышу ландо, не то камень, не то полено, сразу поняли губернатор и консул. Опытный кучер Зекерия подхлестнул лошадей, свернул на улицу Гюллю-Чешме и остановил экипаж. В наступившей тишине было слышно, как тяжело дышат лошади. На этот раз губернатор не стал выходить из ландо. На днях в квартале Вавла, вблизи текке Рифаи, мальчишки тоже швыряли камни в губернаторскую карету и разбежались прежде, чем их успели поймать охранники, ехавшие следом. Такого за пять лет пребывания Сами-паши на посту никогда еще не случалось.
– Вот так оно и бывает, когда потакаешь шейхам и ходжам, – с умным видом изрек консул Джордж.
Пациенты в саду больницы «Хамидийе» и ухаживающие за ними врачи при появлении губернаторского ландо и экипажа с охраной повернули голову в их сторону с надеждой в глазах, но лошади припустили прочь от самого несчастного и зараженного места города, словно спасаясь бегством. Когда въехали в Герме, дорога раздвоилась, и кучер выбрал более широкий верхний путь.
– Повар отеля «Regard à l’Ouest»[132] Фотиади уехал в деревню и там умер, – грустно произнес консул, будто говорил о старом друге.
Губернатор об этом не знал и расстроился. В былые времена месяца не проходило, чтобы они с месье Джорджем не отобедали в ресторане этого отеля, расположенного на краю скалистой пропасти неподалеку от квартала Таш-Мадени. Там они вели дружеские беседы, обсуждая самые разные городские проблемы: от постоянно протекающей канализационной сети, приносящей не меньше вреда, чем пользы, до уличного освещения, от лихоимства в порту до маленьких хитростей греческого консула Леонидиса, от торговли мингерским камнем до трудностей выращивания роз. Губернатор очень восхищался тогда умом англичанина.
С тех пор минуло три года. Тогда на Мингере, далеком от национальных конфликтов, войн и эпидемий, ничто не препятствовало разговорам на политические темы и дружбе между такими людьми, как губернатор и английский консул, – сегодня это было бы сложно себе даже представить.
Когда подъезжали к кварталу Чите, молодой человек, судя по фиолетовому халату – мюрид текке Халифийе, отступил на обочину и, зажав между средним и указательным пальцем (как советовали шейхи) висевший у него на шее амулет, выставил его в сторону ландо. Проезжая мимо него, консул и губернатор по шевелению губ юноши поняли, что он читает молитву.
Едва ландо миновало шепчущего молитву молодого человека в фиолетовом халате, как повеяло смрадом. Это был запах трупного разложения, с которым жители Арказа так и не свыклись за девять недель. Иногда он сгущался настолько, что жег ноздри. Впрочем, нельзя сказать, что горожане ощущали смрад постоянно. Порой его сменял запах роз. Чтобы почуять трупную вонь, нужно было, чтобы кто-нибудь внезапно умер (у себя дома, в саду или в каком-нибудь самом неожиданном месте), чтобы никто этого не заметил и чтобы потом ветер подул с той стороны. Иногда врачи устанавливали, что найденные по запаху покойники умерли в другом месте и были подброшены туда, где их нашли, или же что погибли они не от чумы, а от побоев и ножевых ран. Были и такие, кто испустил дух, прячась от чумы в тайных закутках, где, как он самодовольно полагал, никто его не найдет, – но их все же находили, по трупному запаху. Повара, слуги, сторожа, супружеские пары проникали в оставленные хозяевами, запертые дома через какую-нибудь щелочку и умирали, а обнаруживали их только много дней спустя.
Въехав в Чите, они увидели рыдающего ребенка, безразличного ко всему вокруг, включая губернаторскую карету. Это было такое душераздирающее зрелище, что Сами-паше захотелось выйти из ландо и утешить мальчика. Консулу тоже взгрустнулось. Греческая община устроила для оставшихся без родителей семнадцати детей (это была последняя цифра, известная губернатору) что-то вроде сиротского приюта в стоявшем пустым неоклассическом здании за женским лицеем Марианны Теодоропулос. Собственно говоря, в мусульманских кварталах Чите, Герме и Байырлар тоже были сироты – всего около восьмидесяти детей. Их брали к себе ближние и дальние родственники, а иногда и соседи или знакомые.
