На следующее утро пожилой дервиш, с круглой седой бородой и в войлочном колпаке (его звали Ниметуллах-эфенди, однако он просил называть себя наибом[133]), принес из текке ответ, написанный красивым почерком шейха Хамдуллаха. Сами-паша проснулся пораньше и уже сидел в своем кабинете. Прочитав, что шейх принимает его предложение и сочтет за честь для себя визит доктора Нури, губернатор обрадовался так, будто наконец-то одержал победу над чумой.
Однако шейх выставил условие. Он потребовал, чтобы ни один из дезинфекторов, осквернивших священное хранилище шерсти (шейх употребил арабское слово «суф») и войлока, никогда более не переступал порога текке Халифийе.
Губернатор принял условие. Потом вызвал к себе дамата Нури и доктора Никоса и обсудил ситуацию с ними.
– Почувствовав, что умирает, шейх понял, что избегать врачей глупо, – сказал Сами-паша.
– Не всякий, кто заражается, умирает, – уточнил доктор Нури.
– Если он не при смерти, зачем тогда отозвался на предложение?
– Паша, я повидал в провинциальных городах немало шейхов, которые изображают из себя едва ли не святых и ставят палки в колеса губернаторам и мутасаррыфам, лишь бы о них говорили. Желая показать бедным, невежественным мюридам свое влияние и значимость, они любят затеять ссору с властями, хорошенько ее разжечь, а потом торжественно мириться. Шейхов и текке очень много, и для них крайне важно привлекать к себе внимание.
В одном только Арказе насчитывалось двадцать восемь текке – многовато для города с населением двадцать пять тысяч человек, из которых половина – христиане. В первое время после завоевания острова османами Стамбул поддерживал едва ли не все существующие тарикаты, поскольку они способствовали обращению местных христиан в ислам.
К 1901 году на Мингере подвизалось множество самых разных шейхов, от почтенных мудрецов до откровенных мошенников, от смиренных, глубоко верующих книжников до облачающихся в разноцветные одеяния гордецов. Раньше бывало так: выходцы с Мингера, преуспевшие на военной службе и ставшие пашами, а то и визирями, часть многочисленных источников, откуда они черпали свои доходы, переводили в вакуфы, чтобы с них кормились те или иные текке на острове. (Так, например, делал Мингерли Махмуд-паша, на чьи деньги была построена Новая мечеть.) Случалось и такое, что разбогатевший уроженец острова, не утративший душевной привязанности к нему и посещавший в Стамбуле какое-нибудь особенно понравившееся ему текке, потом отправлял одного из его шейхов с золотом и прочими дарами на Мингер, дабы тот превратил в текке какой-нибудь старый особняк или построил новую обитель; а чтобы шейху и его мюридам было на что жить, выделял им в виде вакуфа доходы с мельницы для отжима оливкового масла, а то и с целой греческой рыбацкой деревушки или жертвовал в их пользу арендную плату, получаемую с двух-трех лавок в городе. С утратой имперских владений на Балканах и островов Средиземного моря источники дохода текке стали пересыхать. Некоторые обители, оставшись без пожертвований, превращались в убежища для бездомных и беспутных, если не в воровские притоны, и тогда судьбу их решали губернатор и начальник Управления вакуфов.
Абдул-Хамид проявлял интерес к разбросанным по всем уголкам империи текке, видя в них центры политической власти. Вскоре после восхождения на престол он отправил в подарок самой влиятельной, богатой и старинной обители Мингера, текке Мевлеви, настенные часы фирмы «Тета», однако по прошествии недолгого времени разгневался на стамбульских шейхов этого тариката за дружбу с опальным реформатором Мидхатом-пашой и стал благоволить другим тарикатам – Кадирийе и Халифийе. По этой причине на момент описываемых событий шейх Халифийе обладал достаточным влиянием и авторитетом для того, чтобы при желании либо оказать карантину весомую поддержку, либо сильно ему навредить. Перед тем как доктор Нури отправился осматривать шейха Хамдуллаха, в кабинете губернатора прошло совещание. Колагасы, более уверенный в себе после Взятия телеграфа и кратковременного заключения, осведомил собравшихся о внутреннем устройстве обители, где ребенком бывал очень часто, и долго рассказывал о том, как тридцать лет назад сидел у одного из прежних шейхов на коленях и даже теребил его густую седую бороду.
Тем временем губернатор, глядевший в окно на город, заметил черный дым над далекими холмами, с той стороны, где стояли Новая мечеть, текке Бекташи и другие обители. Все в тревоге подбежали к окну, пытаясь понять, что происходит. Вскоре им сообщили, что это жгут тот самый дом в Турунчларе, где нашли два полуразложившихся трупа. Но дым был такой густой, как будто горел не маленький домик, пусть и деревянный, а целый квартал. Сухая древесина мгновенно вспыхнула, высоко взвились огромные языки пламени, а потом в небо стали подниматься клубы черного дыма, который во всем городе сочли дурным предзнаменованием.
