Жители Арказа уже привыкли, что над холмом, где сжигали зараженные вещи, время от времени вьется голубой дымок, но тут, завидев на западе желто-оранжевое пламя и угольно-черный дымовой султан, они решили, что это точно не сулит ничего хорошего. Не в силах поверить, что одно-единственное строение способно дать столько дыма, чтобы затмилось солнце, губернатор решил, что начался большой пожар, и перешел из кабинета на террасу. Он был уверен, что дым виден также и с окруживших Мингер кораблей великих держав, и чувствовал, что весь мир с жалостью и презрением, как и на всю Османскую империю, смотрит на несчастный остров, где не могут ни починить телеграф, ни справиться с эпидемией, ни потушить пожар.
Здесь мы не можем не заметить, что догадка Сами-паши была верна. На борту броненосца «Адмирал Боден» находился французский журналист, и через неделю выходящая в Париже газета «Пти паризьен» опубликовала заметку о том, что гибнущий от чумы и взятый в блокаду османский остров Мингер охвачен огнем. Заметку сопровождала возвышенно-романтическая зарисовка на целую полосу.
«Наиб» в войлочном колпаке встретил доктора Нури у ворот текке и провел его к двухэтажному деревянному дому в стороне от главного входа. Вокруг не было видно ни ходжей, ни учеников. Дверь дома открылась, и на пороге показался высокий человек с рассеянным выражением лица. Он как будто тщился что-то вспомнить, но без особого успеха и потому загадочно улыбался. Дамат Нури понял, что перед ним сам шейх. Лицо Хамдуллаха-эфенди было бледно, выглядел он утомленным, но бубона на шее не было.
– Досточтимый шейх, мне хотелось бы поцеловать вашу руку, но, памятуя о карантинных правилах, я себя сдерживаю.
– И это весьма и весьма правильно с вашей стороны, – ответил шейх. – Я, как и прадед вашей супруги султан Махмуд, верю в благотворность карантинных мер. К тому же мне меньше всего хочется заразить кого бы то ни было, а тем более вас, дамат-паша. Мне страшно даже подумать об этом! Ваше превосходительство, три дня назад, сидя в этой самой комнате, я вдруг упал в обморок. Моим очам явился иной мир, и все, что я там видел, мне очень понравилось, но дервиши перепугались, опечалились, что их шейх занедужил, и пошел слух, будто у меня чума. Тем не менее я не стал звать лекарей. Вот уже десять дней я предаюсь уединенным размышлениям, однако меня глубоко тронула настойчивость господина губернатора, пожелавшего, чтобы вы непременно меня осмотрели, и я возблагодарил Всевышнего Аллаха, Пророка – да благословит его Аллах и приветствует! – его величество султана и губернатора, направивших ко мне самого знаменитого карантинного врача османского государства, да к тому же еще и мусульманина. Однако у меня есть один вопрос и одно условие.
– Пожалуйста, высокочтимый шейх.
– Всего в двух улицах от нашей обители под предлогом карантинной необходимости сожгли целый дом, и черный дым заволок небо. Почему это произошло совсем незадолго до вашего прихода?
– Чистой воды совпадение.
– Не сожгли ли этот дом солдаты Карантинного отряда и их командир в чине колагасы, что был здесь, когда нас поливали лизолом? Если так поступили, желая сказать нам: «Вы тоже заразные, мы и вас сожжем», то подобные речи мы слышим и от людей губернатора.
– Разумеется, нет, высокочтимый шейх… Господин губернатор очень ценит вас и уважает.
– В таком случае, до того как вы приступите к осмотру, мне хотелось бы рассказать о вековой истории нашей обители и объяснить, почему эта проклятая болезнь никогда к нам не пристанет, отчего и сжигать нас нет никакой необходимости, – проговорил шейх и, не дожидаясь ответа, продолжил: – Основатель текке Халифийе на острове Мингер, мой дед шейх Нуруллах-эфенди, был послан сюда из Стамбула, из текке Кадири в Топхане[134].
Те, кто приглашал его на остров, хотели, чтобы он стал шейхом обители Кадири в квартале Кадирлер и усмирил тамошних дервишей, практикующих буйные ритуалы тариката Рифаи, которые не соответствовали установленным в текке правилам жизни. Однако дервиши, пользовавшиеся покровительством тогдашнего губернатора, не подчинились и продолжали истязать себя и размахивать направо и налево заостренными железными прутьями. Тогда дед шейха Хамдуллаха вместе с теми, кто его приглашал, основал в соседнем квартале Герме новую обитель и новый тарикат.
