Долго-долго рассказывал шейх Хамдуллах. Как и его отец, он вырос здесь, в этом текке, на этих улицах. Потом учился в Стамбуле, в медресе Мехмеда-паши, там и начал интересоваться вопросами религии, поэзией и историей. На остров он долго не возвращался, хотя предыдущий шейх, его отец, и настаивал на этом. В Стамбуле он женился на девушке из бедной семьи румелийских беженцев, давал уроки в маленьком медресе, издал сборник стихов под названием «Рассвет», некоторое время работал на таможне в Каракёе. Один раз издалека видел султана Абдул-Хамида во время его пятничного выезда в мечеть (и долго благодарил за это Аллаха). Семнадцать лет назад после смерти отца он приехал на Мингер, чтобы уладить вопрос о наследстве, и в первый же вечер почувствовал, что должен здесь остаться. Перевезя из Стамбула свои вещи и книги, он посвятил себя молитвам, уединенным размышлениям и делам текке, руководство которым перешло к нему от отца.
Шейх говорил долго и горячо и в конце концов устал.
– Теперь мы покажем вам нашу сокровищницу, – объявил он.
И доктор Нури вслед за шейхом, вынужденным из-за слабости опираться на плечо мюрида, вышел во двор, на котором лежала темная тень от клубов дыма. Подходя к главному зданию, дамат заметил, что за ними наблюдает вся обитель, от недавно прибывших гостей до самых пожилых дервишей, – наблюдает с подозрением, как за пожаром по соседству. Пройдя мимо комнаты для бесед, шейх показал почетному гостю комнату для сна, слева от нее, где стены по его желанию были покрашены в голубой цвет, – здесь был заточён священный однокрылый мингерский жук. Подобно мингерцам, неспособным покинуть остров, жук не мог сбежать из комнаты, даже если бы двери ее открылись перед ним. Потом зашли в чилехане[135]. Шейх поведал, что здесь один дервиш под конец своего сорокадневного испытания увидел во сне затонувший корабль, лежащий на дне морском, а по истечении сорока дней этот самый корабль показался у Арабского маяка, забрал дервиша и отвез его в Китай, где тот основал последнюю на данный момент текке тариката Халифийе.
Затем шейх с гордостью предъявил гостю посох своего деда, вырезанный из финиковой пальмы («в точности как у нашего Пророка, да благословит его Аллах и приветствует»), и инкрустированный перламутром посох отца, «крепкий как сталь».
Проходя мимо келий, у дверей которых замерли, словно часовые, дервиши – кто лысый, кто с розовыми губами, кто бледный, кто с жестким взглядом, а кто с мягким, – доктор Нури понял, что чума здесь распространится очень быстро.
Мимо орехового дерева высотой в четыре человеческих роста проследовали в другое здание, где пахло древесиной и политурой. Шейх Хамдуллах открыл стоящий в углу сундук и продемонстрировал принадлежавшие его предшественникам зеленые, фиолетовые и серые головные уборы, именуемые «коронами», и теннуре, рубахи с желтыми и синими полосами, а затем вырезанные из горы Адак, на севере острова, «камни смирения», которые дервиши и мюриды носили на шее, словно ордена, и пояс из двенадцати сочленений, который каждый шейх надевал на свой манер. Все это были священные реликвии тариката, которые соприкосновение с черным лизолом и карантинным ядом погубило бы безвозвратно. А вместе с ними погибли бы все мюриды и дервиши.
О каждой вещи шейх повествовал подробно и вдохновенно, вкладывая в свои слова двойной смысл, и так старался выглядеть расстроенным или разгневанным (хотя на самом деле явно не испытывал ни огорчения, ни гнева), что доктора Нури охватило чувство бессилия и вины, как бывало у него при разговоре с невежественными пациентами из крестьян, неспособными даже объяснить, что у них болит.
В полной книг комнате, где пахло цветами лимона, шейх показал доктору Нури тома с пожелтевшими страницами, рукописи и трактаты и перешел к разговору о главном – объявил, что начал писать месневи[136], призванное ответить на мучащие всех вопросы о чуме и подробно раскрыть суть самого верного с точки зрения ислама отношения к этой заразе.
