Помощник нового губернатора Хади-бей, увлекательно описавший все эти приключения в книге своих воспоминаний, уверяет, будто Рамизом двигала исключительно страсть и жажда мести, и не советует попусту тратить время на поиски более глубоких побудительных мотивов. Рамиз полагал, что наилучшим способом отомстит колагасы Камилю, отнявшему у него невесту, и Сами-паше, который поддержал колагасы в этом деле, если поспособствует скорейшему вступлению в должность нового губернатора. Согласно его плану, через полчаса после полуденного намаза, когда видные представители мингерского общества будут обращаться с балкона к народу, новый губернатор должен быть среди них. Впоследствии, на суде, Рамиз неоднократно повторит, что мысль эта не была внушена ему ни консулами, ни братом, ни кем бы то ни было другим.
Наилучшим свидетелем в этом деле мог бы стать некогда всецело преданный начальнику Надзорного управления и Сами-паше уборщик Нусрет, который лучше всех знал, какая путаница царила в голове Рамиза, но Нусрета в тот день убили. От этого уроженца деревни Чифтелер Рамиз узнавал все последние новости. Нусрет, надо сказать, уже давно был двойным агентом: время от времени он сдавал Сами-паше кое-каких (не всех, а только тех, кто ему не нравился) разбойников-мусульман, грабивших греческие деревни, а заодно сообщал весьма ценные сведения о разбойниках-греках.
Незадолго до начала проповеди шейха Хамдуллаха фаэтон подвез половину людей Рамиза к резиденции губернатора. Нусрет провел их внутрь под видом новых слуг. Эта первая группа спряталась в дровяной кладовой напротив кухни.
Через полчаса тот же самый фаэтон доставил к боковой двери резиденции, расположенной недалеко от главного входа, Рамиза, нового губернатора и еще трех человек. Люди Рамиза, даже не пытаясь прятать оружие, без всяких затруднений вошли в здание. Нусрет встретил их и по боковым коридорам и задним лестницам провел на верхний этаж – как раз тогда, когда шейх Хамдуллах поднимался на мимбар.
Нусрет проводил Рамиза и прочих сначала в помещение рядом с залом заседаний, где шла подготовка к встрече гостей, а оттуда – никто их по-прежнему не видел и не слышал – в комнату с эпидемиологической картой и закрыл дверь на ключ. Поскольку внимание Сами-паши и всех его агентов в это время было приковано к Новой мечети и ее окрестностям, за зданием губернаторской резиденции никто не наблюдал. Впоследствии, впрочем, эту непредусмотрительность сочли результатом своего рода сговора.
Пока шейх Хамдуллах читал свою проповедь, на главную площадь стали съезжаться консулы, журналисты и прочие приглашенные. Близко друг к другу они не подходили, приветствовали друг друга издали. Консулы, как всегда, образовали отдельную кучку. Журналисты, любопытствующие и все прочие разошлись по краям площади и терпеливо ждали начала церемонии, на которой так настаивал губернатор, надеясь, что она не затянется и пройдет без неприятных происшествий. В пользу ее никто особенно не верил.
Эту главу мы начнем с вопроса, которым часто в недоумении задаются историки, занимающиеся Мингером: почему в то утро, готовясь к историческому деянию, направленному, как покажет дальнейшее, против Османской империи, колагасы Камиль надел османский офицерский мундир и нацепил на грудь медаль, полученную четыре года назад на войне с Грецией, и орден Меджидийе третьей степени? Ответ на этот вопрос, с нашей точки зрения, прост и заключается в том, что колагасы и бывший губернатор представить себе не могли, какой масштаб обретут и чем обернутся события того дня. Они получили донесение о том, что Ибрагим Хаккы-паша сбежал из Девичьей башни, и были злы на Рамиза. Колагасы подозревал, что бывший жених Зейнеп может напасть на резиденцию губернатора, чтобы сорвать церемонию, которой Сами-паша придавал такое большое значение, и нанести удар по карантинным усилиям властей. Поэтому он и надел османскую военную форму, а также медаль, резонно полагая, что они могут отрезвить бандитов.
Утром, наблюдая за сборами мужа, Зейнеп призналась ему, что выражение лица Камиля и вообще весь его вид ее пугает. «Не бойся, мы выйдем из этой переделки живыми и невредимыми, – ответил колагасы, – и весь наш народ тоже, верь! Вот это, – он показал жене наган, – я тоже с собой возьму». Но наган почему-то не произвел на Зейнеп никакого впечатления. Как будто она боялась не возможной схватки и перестрелки, а чего-то, имеющего скорее метафизическую, духовную природу.
