Он просунул голову в окошко, посмотрел назад, но увидел не людей, спешащих на главную площадь, а экипаж с охраной. К страже у дверей почтамта народ уже привык, но строгие меры безопасности, принятые Сами-пашой на площади Вилайет, были всем в новинку. Толпа зрителей, однако, оказалась невелика; состояла она из служащих пароходных агентств, лавочников и явившихся по приказанию Сами-паши чиновников. И стояли эти люди в большинстве своем не посредине площади, как представлял себе Сами-паша, сейчас наблюдавший за ними сверху, из окна, а по ее краям, в тени миндальных деревьев и пальм.
Когда бронированное ландо въехало на площадь, все взгляды обратились на него. Взмыленные лошади еще не встали, а вокруг уже сгрудились охранники, полицейские и чиновники. Пока шейх выбрался из ландо, ступив на специальную ступеньку, ловко поданную швейцарами, пока, пройдя сквозь толпу желающих поцеловать ему руку, вошел в здание, минуло довольно много времени. Едва оказавшись внутри, шейх сказал Ниметуллаху-эфенди: «Мне нужно совершить омовение».
На первом этаже у лестницы была обустроена, в расчете на гостей-европейцев (в основном консулов), уборная западного образца, подсоединенная к водопроводу. Тот факт, что шейх Хамдуллах провел там довольно много времени (должно быть, минут десять), по мнению некоторых, повлиял на ход истории, а потому на этот счет было сделано множество ошибочных и далекоидущих предположений политического характера.
Чтобы показать их беспочвенность, выдвинем собственную догадку: мы полагаем, что шейх отправился совершать омовение и пробыл в уборной несколько дольше, чем требовалось, просто-напросто из любопытства. Дело в том, что семь лет назад, когда открывали новое здание губернаторской резиденции, газеты (в том числе «Хавадис-и Арката») много писали о том, что кабинет губернатора, гостевые покои и балконы отделаны в самом современном вкусе, а в кругах образованных мусульман острова немало толковали (особенно когда речь заходила о европеизации и росте благосостояния христиан) про то, что уборная в новом здании, оборудование для которой заказали салоникскому магазину «Стохос», ну совершенно европейская.
Когда шейх Хамдуллах направился совершать омовение, колагасы поднялся по хорошо известной всем жителям острова лестнице из розовато-белого мингерского камня. Как всегда, надев медаль и ордена, он чувствовал гордость, смешанную со смущением, и старался особо не привлекать к себе внимания. Но в тот день и в том месте это у него никак не могло получиться. Поднимаясь по лестнице и чувствуя на себе тревожные, испуганные взгляды, он, чтобы ни с кем не встретиться глазами, делал вид, будто читает развешенные по стенам объявления о карантинных мерах (некоторым было уже по два месяца), словно впервые их увидел.
Войдя в зал заседаний, колагасы на миг подумал, что ошибся дверью: зал, где обычно даже во время заседаний Карантинного комитета не раздвигали шторы и царила полутьма, был залит солнечным светом. Увидев, что доктор Нури беседует с французским консулом, колагасы, не любивший месье Андона, направился к эпидемиологической комнате.
Однако ее зеленая дверь была заперта на ключ. Колагасы развернулся к балкону, но тут из-за двери послышались шорох и приглушенные голоса. Может быть, секретарь все еще отмечал на карте случаи смерти? Колагасы решил, что запереть комнату было вполне оправданной мерой безопасности, и подумал, что те, кто сидит в ней, скоро, наверное, выйдут.
Затем он присоединился к разговору, который вели глава карантинной службы Никос и пожилой доктор Тасос. А говорили они о том, что в кварталах Кофунья и Эйоклима, в тамошних переулках и во дворах снова стали находить множество дохлых крыс. И трупы все были свежие, а порой видели и еще живых грызунов, харкающих кровью. Этим самым утром заболели два сына торговца галантерейными товарами Маврояниса, крепкие, могучие парни, и старик не стал открывать свой всеми любимый магазин.
Слушая разговор врачей, колагасы, как и все собравшиеся в зале заседаний и на балконе, поглядывал вниз, на людей, подходящих на площадь по проспекту Хамидийе. Посредине площади в ожидании речей с балкона собралось человек пятьдесят – шестьдесят, и ясно было, что сколько ни жди, а той толпы в несколько сотен человек, которую рисовало воображение Сами-паши, не дождешься.
Колагасы подошел к секретарю с усами щеточкой, которого часто видел в кабинете Сами-паши, и попросил открыть эпидемиологическую комнату.
– Ключ у Нусрета-эфенди. А он сейчас в кабинете господина губернатора, – ответил секретарь и указал глазами в сторону двери кабинета, которая как раз отворилась.
В зал заседаний вошли Сами-паша, письмоводитель и Нусрет-эфенди. Выглядели они спокойными и решительными.
