Сами-паша распорядился, чтобы, после того как шейха Хамдуллаха усадят в бронированное ландо, один из солдат Карантинного отряда сигнализировал об этом в резиденцию губернатора и отель «Сплендид палас», помахав белым флажком. До главной площади следовало добираться не прямой дорогой, а в объезд, по переулкам. Сами-паша опасался, что Рамиз, от которого он в любой момент ждал какой-нибудь пакости, с оружием в руках преградит ландо путь и подсядет к брату, чтобы устроить скандал, а то и похитить шейха. По пути ландо должно было заехать в «Сплендид палас» за колагасы, чтобы шейх Хамдуллах осознал всю серьезность ситуации и не выкинул бы какой-нибудь номер.
Увидев вдалеке белый флажок, колагасы обнял жену. Зейнеп призналась ему, что боится Рамиза, и попросила быть осторожнее. Они сжали друг друга в объятиях.
Колагасы медленно спустился по лестнице пустого отеля. В вестибюле на случай нападения людей Рамиза дежурили четверо вооруженных солдат Карантинного отряда. Колагасы мимоходом взглянул на свое отражение в зеркале, чья рама блистала позолотой, выслушал рапорт одного из солдат о вспыхнувшей в квартале Чите ссоре между двумя мусульманскими семьями, осложнявшей применение карантинных мер, и вышел на улицу. Бронированное ландо, запряженное усталыми, взмыленными лошадьми, как раз подъезжало к отелю. За ним следовал экипаж с охраной. Рядом с шейхом колагасы увидел самого преданного его помощника, дервиша Ниметуллаха-эфенди в войлочном колпаке. Здесь мы хотим сообщить читателям, что Ниметуллаху-эфенди, одному из наиболее почитаемых дервишей текке Халифийе, предстояло в будущем, пусть он с виду и был человеком тихим и скромным (а может быть, как раз по этой причине), занимать весьма важные посты и сыграть заметную роль в истории острова.
Шейх Хамдуллах не знал, что к нему в ландо сядет командир Карантинного отряда. Разумеется, он был не самого лучшего мнения о человеке, который увел у его сводного брата невесту, да и к солдатам, поливающим направо и налево лизолом, добрых чувств не испытывал, хотя вторжение дезинфекторов в текке и произошло еще до формирования Карантинного отряда. Однако, увидев перед собой бравого колагасы в офицерском мундире, с медалью и при оружии, старик улыбнулся, словно приветствуя нового почитателя и мюрида.
– Я знал, что вы герой, – сказал он, – но не думал, что вы так молоды. Медаль вам очень идет.
Колагасы уселся напротив шейха и Ниметуллаха-эфенди, затем почтительно склонил голову и поблагодарил за добрые слова.
– Высокочтимый шейх Хамдуллах прочитал вдохновенную проповедь, – заговорил Ниметуллах-эфенди. – Правоверные прослезились, утешились и никак не хотели его отпускать, все целовали ему руку.
Повисла тишина. Помолчав, Ниметуллах-эфенди прибавил:
– Благодаря проповеди высокочтимого шейха мусульмане уверились в необходимости соблюдать карантинные запреты.
Внимательные читатели, конечно, знают, что это была неправда. Но колагасы проповеди не слышал.
Когда ландо, осторожно управляемое кучером Зекерией, стало медленно взбираться по безлюдным переулкам в сторону площади Хамидийе, его пассажиры увидели в одном из дворов толпу людей, пришедших выразить соболезнования родственникам недавно умершего, а рядом – двух маленьких мальчиков; один ел виноград, а его братишка плакал. Колагасы почувствовал, что сейчас, во время этой короткой, меньше десяти минут, поездки, самое время будет сказать шейху заранее заготовленные слова:
– Высокочтимый шейх, весь остров так вас любит, что, если бы вы с самого начала оказали полную поддержку врачам и работникам карантинной службы, на Мингере не было бы столько смертей, столько горя и печали.
– Мы рабы Аллаха и Пророка. Прежде всего мы должны делать то, что заповедано Аллахом. Мы не можем сказать, что, мол, только врачам ведомо, как вести себя во время чумы. Это значило бы отречься от нашей религии, наших убеждений, нашего прошлого.
– Все мы рабы Аллаха, – признал колагасы. – Но разве убеждения и история нации важнее, чем ее настоящее и будущее?
– У нации, лишенной религии, убеждений и истории, не может быть ни настоящего, ни будущего. Да и кого вы имеете в виду, говоря о нации?
– Всех мингерцев. Все население вилайета.
Ландо въехало на мост Хамидийе, колеса застучали по-другому, и все, словно только этого и ждали, смолкли и отвернулись к окошкам. Из правого было видно розовато-белую громаду крепости и синеву гавани, из левого – сосны, пальмы и Старый мост.
Показались и полицейские, которых Сами-паша, пусть и не во множестве, расставил на проспекте Хамидийе. Несмотря на многочисленные объявления, развешенные по стенам, публикации в газетах и устные разъяснения, сколько-нибудь заметного оживления на главном проспекте города не наблюдалось.
– Еще придут! – проговорил Ниметуллах-эфенди, почувствовав, что все думают об одном и том же. – Пока только расходятся из мечети.
