Если кто и задавался вопросом, время ли сейчас думать о жалованье, вслух он этого не сказал. В окна падал пепельно-серый свет, серой казалась и зеленая хвоя сосен. Без азана и колокольного звона висящие над городом облака налились тяжестью, а синева неба и воля людей словно поблекли.
Правы те историки, которые пишут, что, когда после долгих споров Сами-паше удалось внести раскол в ряды чиновников, желавших немедленно вернуться в Стамбул, та часть, которую убедили остаться на острове, волей-неволей стала верной премьер-министру влиятельной силой, которую тот использовал в качестве противовеса грекам. Эти люди, говорившие дома по-турецки, решили вести себя потише, пока не явятся освободить их османские броненосцы и военные. Что же до видных чиновников, которые громко и гневно настаивали на своем возвращении в Стамбул: каймакама Рахметуллаха-эфенди, начальника Управления вакуфов Низами-бея, заместителя главы Казначейства Абдуллаха-эфенди и некоторых других, – то вечером по распоряжению Сами-паши за ними пришли полицейские и солдаты Карантинного отряда и отвезли их в Девичью башню. Островок с красивой белой башенкой стал чем-то вроде тюрьмы, в которую мингерское государство каждый день отправляло подданных Османской империи, хранивших верность Абдул-Хамиду и говоривших по-турецки (впрочем, было среди них и двое изъяснявшихся на греческом).
Тем вечером, когда лодка, везущая верных Османской империи чиновников в Девичью башню, тихо отчалила от пристани, Сами-паша вышел на балкон своего кабинета в Доме правительства – впервые с пятницы, когда была провозглашена Независимость. Глядя в темноту, он пытался сквозь стрекот сверчков и хор лягушек, живших по берегам реки Арказ, расслышать плеск весел.
В те дни самой счастливой парой на острове, вне всякого сомнения, были президент Камиль и его юная жена Зейнеп. Доктор Тасос, лечивший колагасы, мгновенно определил, что Зейнеп беременна, и мир для супругов изменился. В гарнизонном гостевом доме Зейнеп, которая не могла увидеться даже со своей матерью, чувствовала себя пленницей. Рамиз и его люди сидели в тюрьме и теперь не представляли опасности. Да и для главы государства гостевой дом был неподходящим жилищем. Решили вернуться в «Сплендид палас».
Сразу после возвращения в отель Командующий надел военную форму, знаки отличия, показывающие, что он носит звание паши (их успели изготовить за два дня), и отправился навестить свою мать. Фотография, запечатлевшая, как Командующий целует руку своей заплаканной и укутанной в чаршаф[145] матери, знакома сегодня всем мингерцам, не раз видевшим ее в учебниках, на денежных купюрах и лотерейных билетах, а также на плакатах, украшающих улицы в День матери, который начали отмечать с конца 1950-х годов. Оригинал снимка хранится в Доме-музее колагасы Камиля, где прошло его детство, рядом с книгой о Великой французской революции и Свободе, отпечатанной Мизанджи Муратом на «старотурецком» языке арабским шрифтом (об этой книге школьники тоже постоянно пишут сочинения).
На первом этаже отеля «Сплендид палас» президент разместил солдат Карантинного отряда, а на втором распорядился обустроить свой кабинет (который уступал размерами кабинету Сами-паши, поскольку был просто большим гостиничным номером); там же расположились кабинеты секретаря и Мазхара-эфенди, который из начальника Надзорного управления сперва стал заместителем премьер-министра, а потом – главой канцелярии президента. Жили Командующий с женой по-прежнему на третьем этаже, но сделали перестановки в своем номере и уже успели даже придумать, куда поместить колыбель для будущего младенца.
Чтобы достойным образом обставить свое жилище, президент реквизировал мебель из роскошного четырехэтажного особняка богачей Мавроянисов, что напротив нынешнего Флизвосского пляжа. Реквизиция вызвала немало нареканий. По мнению многих греков, она свидетельствовала, что новая власть относится к христианам ничуть не лучше прежней, османской.
Колагасы (не можем же мы все время называть его «президентом») сразу решил, что у него родится сын, и написал археологу Селиму Сахиру письмо с просьбой прислать список старых мингерских мужских имен. Он не сомневался, что его сын будет необыкновенным человеком. Первым, что мальчик услышит и произнесет, должны быть, разумеется, слова мингерского языка. Поэтому колагасы хотелось чаще бывать с Зейнеп, беседуя с ней по-мингерски, но выкроить для этого время среди бесконечного потока дел, с которыми приходилось управляться президенту, оказалось непросто.
Супруги знали, что они так близки друг другу и так счастливы посреди всеобщих бед и несчастий, потому что могут уединяться на верхнем этаже отеля «Сплендид палас». Иногда они растворяли окно и стояли, обнявшись и прислушиваясь к неподвижной, пахнущей смертью тишине; порой смотрели сквозь черный дым над очередным горящим домом на другой берег залива, где несчастные обитатели крепостного изолятора пытались как-нибудь убить время.
