Еще они придумали любовную игру – нежась в кровати, пристально разглядывали разные (не срамные) места на теле друг друга и пытались найти сходство пупка, соска, уха, пальца, плеча с каким-нибудь фруктом, птицей, зверем или вещью. Оба понимали, что эта игра делает их более чувственными и позволяет лучше понять друг друга. Едва не касаясь носом кожи, они рассматривали укусы насекомых, царапинки, синяки и родинки. Шеи и ноги у них были сплошь покрыты красными пятнышками от бесконечных комариных укусов. Порой кто-нибудь из них пугался, глядя на очередную красноватую припухлость. «Что это?» – в страхе спросила однажды Зейнеп, обнаружив у колагасы маленькое вздутие на спине рядом с подмышкой. Однако, разглядев крохотную дырочку, из которой сочилась кровь, она поняла, что это не зародыш бубона, а комариный укус, и успокоилась.
За два месяца, проведенных на острове, колагасы немало насмотрелся на то, как страх смерти, словно злой дух, встает между мужем и женой, матерью и сыном, отцом и дочерью. Однажды, когда он вместе с доктором Нури пришел в больницу Теодоропулоса, его сильно рассердили супруги, которых нисколько не интересовало состояние детей, заболевших одновременно с ними. В другой раз (дело было на одной из приморских улиц квартала Кадирлер) мальчика с огромным бубоном на шее удалось увезти в больницу только потому, что отец его тоже заболел и не имел сил сопротивляться солдатам Карантинного отряда. Стоило кому-то в семье захворать, как остальные начинали с величайшим подозрением следить за любыми покраснениями, укусами и прыщиками на собственном теле. На лицах таких людей колагасы замечал выражение глубокого одиночества, которое делало невыносимой саму мысль о смерти.
В тот день, когда супруги переехали из гарнизона в отель, колагасы, поправляя перевязь, на которой висела раненая рука, нащупал уплотнение в правой подмышке. Постаравшись, чтобы этого не заметила Зейнеп, он осмотрел подозрительное место в зеркальце и увидел красноту. Покрасневший участок, довольно большой, не отзывался болью на прикосновения, как бывало у больных чумой, а только зудел. Не чувствовал президент ни слабости, ни жара, которые у больных сопровождали появление бубона. С другой стороны, последние два дня он покашливал. У некоторых чума начиналась с кашля.
Если это чума, сможет ли он, почувствовав ее симптомы, не поддаться панике? Колагасы терпеть не мог трусов.
С тех пор как молодой офицер османской армии Камиль стал Командующим и президентом, он ощутил перемену в своих мыслях, чувствах и даже мечтах. Это не огорчало, но удивляло. В душе его прибавилось идеализма, он больше думал о других и хотел посвятить свою жизнь родному острову, своему сыну и мингерской нации. Когда им овладевали подобные чувства, он радовался, что сделался лучшим человеком, чем был прежде.
Неожиданно избранный в Командующие и президенты, он ощутил себя предназначенным для этой роли. Разве может это быть простой случайностью, когда человек, который тремя днями ранее был простым колагасы, пусть и награжденным медалью на войне с Грецией, становится главой государства, и не где-нибудь, а на своем родном и любимом острове? Еще в военном училище колагасы считал себя счастливцем, ибо никто из мингерцев не показывал таких блестящих успехов в учебе, как он. Теперь он понимал, что и это было не случайно, и ему хотелось, чтобы это поняли другие. Когда вырастет его сын, он, разумеется, тоже узнает, каким был его отец в юные годы.
На следующее утро Командующий сидел за столом в своем кабинете, смотрел в окно второго этажа отеля «Сплендид палас» и думал о том, как печально выглядят виднеющаяся сквозь ветви акаций и сосен безлюдная набережная и ведущий к ней проспект, когда пришел ответ от археолога Селима Сахира. Президент ощутил радостное волнение.
Однако, прочитав письмо, которое сегодня хранится в мингерском Президентском архиве, Командующий Камиль остался недоволен. Он вызвал к себе помощника, бывшего начальника Надзорного управления Мазхара-эфенди, вслух прочитал ему послание археолога, а после спросил:
– Вы когда-нибудь слышали такие имена?
Бывший начальник Надзорного управления женился на уроженке Мингера, но сам был не местный и детство провел в Стамбуле. Напомнив об этом несколько извиняющимся тоном, Мазхар-эфенди сказал, что очень любит Мингер (тут он вставил, что все мингерцы, в особенности мусульмане, очень рады провозглашению Независимости и Свободы), но этих старинных мингерских имен прежде не слышал.
– Вот и я тоже не слышал, – вздохнул президент, не скрывая своего разочарования.
