Пекарня работает круглосуточно, однако, кроме триальдского хлеба, больше ничего не печет. Где багеты? Булочки с ванильным кремом? Круассаны? Чиабатта? Ничего, только суровый хлеб из серой муки с отрубями. Как будто сейчас война. Со старинным рецептом резко контрастирует ультрасовременное оборудование: за толстым стеклом сияет металлический агрегат с датчиками и кнопками. Пекарь приветливо машет нам рукой.
– Хлебом интересуетесь? – спрашивает он. – Потрясающий у нас хлеб, правда?
– Да, да, очень вкусный! – с энтузиазмом отзываюсь я.
Бруно кидает на меня удивленный взгляд. Это я-то, которая постоянно жалуется на то, что эти сухие корки невозможно переварить!
Да, это я, и да, это очередная культурная пропасть между нами. Бруно бы обязательно нашел какой-нибудь тактичный необидный способ сообщить пекарю, что хлеб ему не нравится. Cказал бы что-нибудь вроде «Хлеб не дружит с моим желудком» или «Мой желудок не дружит с хлебом». Пекарь бы с участием начал расспрашивать о симптомах, Бруно бы с энтузиазмом о них рассказывал. Пекарь бы с сочувствием цокал языком.
Я воспитана не так. Если что-то не нравится, то я должна изо всех сил делать вид, что все о’кей, а то ведь человек может обидеться.
Бруно же эта концепция категорически непонятна, но он ловит себя за язык и не ставит меня в неловкое положение.
Пекарь огромным ножом отрезает здоровенный ломоть, поливает его оливковым маслом такого насыщенно-зеленого цвета, что сразу становится понятно: домашнее, безумно полезное.
Что делать – жую. Даже довольно вкусно, потому что хлеб еще горячий.
На обратном пути мы, чтобы утешиться, заходим посмотреть на инсталляцию – «как это было раньше». В зарешеченной пещерке стоит слегка покоцанный манекен с пышными спутанными волосами и такой же бородой. В руках у него лопата, а на ней сидит кругляш – модель триальдского хлеба. Я нисколько не удивлюсь, если это и есть триальдский хлеб трехлетней, например, давности. Он же не портится.
Дома нас ждет записка от Лоренцо, написанная крупными буквами: СРОЧНО ПРИХОДИ. НУЖНА ПОМОЩЬ.
– Может, аптечку взять? – предлагаю я. – Мало ли что…
Но нет, Лоренцо возится в саду, живой, здоровый и очень грязный.
– Эта чертова анаконда! – говорит он. – Хоть бы кто-нибудь купил ее наконец. А то я уже не могу один ее перетаскивать.
Вот так новость! Оказывается, Лоренцо больше не бард. Компакт-диск с его песнями, записанный пятнадцать лет назад, не окупил даже стоимость болванок. И тут на днях он узнал, что Джулия продала свою инсталляцию – ту самую, с рваным ботинком и капающей псевдокровью – за пять тысяч евро! Целую ночь не спал от возмущения, ворочался, потом съездил в интернет-кафе и проанализировал рынок: цены на скульптуру стабильно растут, а на музыку стабильно падают. Более того, Джулия входит в список художников, в работы которых престижный итальянский арт-журнал советует вкладывать деньги. А ведь она дура – ну как можно было не видеть, что ее прохиндей Карлос путается со школьницами?! – и бездарность, лепит сцены насилия, а зачем они в нашей тихой, пасторальной деревне? А материалы-то какие дорогие, он узнавал: один тюбик искусственной крови стоит 10 евро! Таких тюбиков нужно не менее десятка, и кто потом купит эту инсталляцию-менструацию?
Я хочу похвалить Лоренцо за точно подобранное слово, но он тут же поправляется, вспомнив, что ее уже и купили:
– Я имею в виду, конечно, из нормальных людей. Идиоты всегда найдутся.
Лоренцо тоже решил стать скульптором, но в отличие от Джулии он подойдет к этому делу с умом: будет творить исключительно из бесплатных материалов.
– Где же ты их возьмешь?
– Как где?! Да ты посмотри вокруг. Природа! Воздух! Птички поют…
– Но ты же не из перьев собираешься лепить?!
– …Камни, – произносит Лоренцо со значением и показывает на кучу у своих ног.
Это и есть анаконда. Всего делов-то: набрать красивых камушков, просверлить в них дырки, продернуть проволоку – и вуаля! Оригинальное произведение современного искусства готово. Главное – не переборщить, потому что камни тяжелые. Вот эта вот штуковина весит полтонны, не меньше. За этим-то он Бруно и позвал – нужно перетащить анаконду поближе к дороге, чтобы она бросалась в глаза туристам.
– Даже не думай, – говорит Бруно с несвойственной ему жесткостью, – спина у меня одна, и она мне дорога, я даже свою жену никогда на руки не беру.
Ну, допустим, меня бы Бруно не поднял, даже если бы очень захотел, – слишком уж у нас разные весовые категории. Но это чистая правда: он очень не любит поднимать тяжести, в супермаркете берет тележку и даже бутылки с минеральной водой кладет в нее по одной, а не упаковкой из шести штук. Для меня это было неприятным открытием: все-таки любой российский мужчина, даже самый завалящий, пригоден хотя бы для того, чтобы носить за женщиной сумки. Однако теперь я думаю, что, может быть, Бруно не так уж и неправ:
зато он в свои пятьдесят в отличной физической форме, у него ничего не болит (и он не хочет, чтобы заболело!).
