– Обычно же я ее не отлеживаю, – шепчет Бруно с упреком, – мне кажется, у меня очень высокая температура.
Я целую прохладный лоб и иду за градусником.
Остаток дня я чувствую себя мамой у постели пятилетнего ребенка. Бегу в магазин за апельсиновым джемом – нет, про целебные свойства меда Бруно ничего слышать не хочет, и про куриный бульон тоже, а вот мама, когда он болел, давала ему маленькие бутербродики с апельсиновым джемом. Точнее, она порывалась дать банановое пюре, но Бруно его терпеть не мог, и в конце концов она уступала и делала эти чертовы бутербордики, которые у меня с первого раза не получаются как надо – хлеб слишком толсто нарезала. Читаю вслух скучнейшую местную газету («Пойман с поличным: нерадивый фермер выбросил оливковые косточки в неположенном месте»).
Под чтение Бруно засыпает и просыпается на следующее утро уже совершенно здоровым… но это мне так кажется. Никаких внешних признаков простуды, ни насморка, ни кашля, но Бруно хандрит и настаивает на том, чтобы мы пошли к врачу. Он один на три деревни, поэтому принимает в каждой по чуть-чуть. Cегодня он в Триальде с двух до трех.
«Мы»! Один он, стало быть, не дойдет! Ну ладно, не буду спорить. А пока предлагаю заварить ромашкового чаю.
Бруно размышляет. Да, пожалуй, можно.
– А еще что-нибудь принести? – спрашиваю с замиранием сердца. Если он сейчас скажет – нет, ничего не нужно, значит, и правда дело плохо, он ведь уже часа два как ничего не ел.
– Нет, ничего не нужно, – отвечает Бруно, – ну разве что печенье, но не то, которое с грушей и какао – оно к чаю не подходит, – а которое с сахарной крошкой. Штучек пять. И еще яблоко, очищенное и мелко порезанное.
– Может, йогурт?
Бруно соглашается и на йогурт.
Я приношу ему поднос с едой и ухожу в свою комнату, где погружаюсь в ностальгические воспоминания о русских мужчинах. Они простуду и за болезнь-то не считают! Тем более что никакой простуды нет.
Через полчаса слышу, как он тихо пробирается в кухню, где подкрепляется колбаской, ветчиной, сыром, оливками и хлебом. Стало быть, умирать пока передумал.
Но к врачу мы все-таки идем, медленным шагом. Бруно держит меня за руку, на лице – скорбь и смирение. Через каждые двадцать метров останавливаемся, чтобы отдохнуть и сообщить встречным бюллетень о здоровье («Нет, диареи нет.
А тут мы, сверхстранная пара из громадной молодой русской и крошечного итальянца. Аттракцион! Чем мы больны? Перетрахались, недотрахались или я беременна? А как вообще у нас получается делать «это», попадает ли он куда надо? Ничего такого они, конечно, не говорят, но смотрят с любопытством! Уж с таким любопытством, что Бруно торопливо рассказывает все подробности насчет шеи, и про онемевшую ногу, и про температуру («Странно, что градусник ничего не показывает!»). Синьоры тут же наперебой начинают давать ему советы. Он кивает и вертит головой, стараясь никого не обойти вниманием. Я тихо спрашиваю, не будет ли он против, если я схожу в бар.
– Конечно, милая, иди и не возвращайся – я сам прекрасно дойду домой, мне уже гораздо лучше! Зря ты так волновалась!
В баре никого. Преодолев робость, я обращаюсь к Джанни-бармену по очень важному делу. Поскольку он только временно бармен, а на самом деле квалифицированный повар, нет ли у него чего-нибудь почитать про итальянскую кухню?
– Есть, конечно. Двадцатитомник, по числу итальянских регионов. Да зачем тебе? – удивляется Джанни.
Я надеюсь найти в кулинарных книгах ответ на вопрос: почему итальянцы такие стройные? Но говорить об этом бармену мне не хочется, поэтому я мямлю что-то насчет сложностей с варкой макарон.
– Ерунда! Пусть Бруно варит, – отмахивается Джанни. – Почитай лучше вот что, купил тут на днях…
Он вручает мне толстый том «Тайская кухня». Неужели находятся-таки итальянцы, которые готовы питаться не только как было дома-у-маммы?!
Нет, не готовы. Первое, что я вижу, – «Возьмите 250 грамм маскарпоне…». Ну как в тайскую кухню попал итальянский мягкий сыр? Дальше – больше: в книге фигурируют спагетти, оливковое масло, рикотта. Одним словом, эта кухня – не тайская, а «итайская»!
