На прощание Артуро интересуется, бывала ли я уже в триальдском этнографическом музее. Мне стыдно, но – нет, не бывала. Как-то все руки не доходят. Да как же так можно?! Это же интереснейший музей, и Артуро – его заведующий (это, кажется, уже четвертая его должность). Завтра после обеда он специально для меня проведет экскурсию, и, нет, возражений он не принимает!
На самом деле Бруно меня вовсе не заждался – они с Гюнтером беседуют за жизнь. Гюнтер рассказывает, что с детства хотел плотничать и столярничать, а родители требовали, чтобы он учился в классической гимназии – латынь, греческий и всякая прочая нуднятина. И образумились они, только когда их мальчик чуть было не попал в тюрьму: украл в магазине педаль для электрогитары, чтобы посмотреть, как она устроена, сделать такую же, а украденную подложить обратно. Но его поймали.
– Поразительно, – говорит Бруно. – Все родители одинаковы.
– Что, твои тоже?..
– Да! Только я как раз хотел учить латынь и греческий, а они мечтали сделать из меня бухгалтера…
Гюнтер говорит, что ему было очень сложно не давить на дочь: он столяр, жена у него занимается художественной вышивкой, ну логично было бы, если бы девочка тоже научилась работать руками – была бы хорошая профессия, всегда кусок хлеба…
– Вот! – Гюнтер складывает руки над головой венком. – Вот единственное, что она может делать руками!
Его дочь учится в Лондоне балету.
На прощание он показывает нам приверченную к крыше спутниковую антенну, которая ловит немецкое телевидение. Он сделал ее сам, потратив 8 евро: столько стоила щетка для чистки унитаза, металлическая подставка от которой и служит «тарелкой».
На следующий день мне деваться некуда: раз обещала – надо идти в этот дурацкий музей. В знак протеста я выхожу из дому в спортивном костюме и ненакрашенная, но это не помогает: прогуливающийся взад-вперед возле «мазагина» Артуро очень рад меня видеть. Ну и где же музей? А вот где: соседняя дверь. На ней, как и на сумасшедшем доме, тоже нет никакой вывески. Но по другой причине: власти никак не могут решить, как этот музей называется. Министерство культуры считает, что он – этнографический. Но Артуро и мэр категорически против! Ну кто потащится в музей с таким длинным, непроизносимым, непонятным названием? То ли дело – коротко и емко: музей ведьм! Ну правда же, звучит гораздо привлекательнее?
Вход – один евро, но, само собой, для меня бесплатно.
Экспозиция начинается с коллекции нижнего белья Артуровой прабабушки: очень красивые кружевные панталончики и рубашечки. За ними она ездила во Флоренцию – там в XIX веке шили самое лучшее белье. Потом кровать – двуспальная, но такая узкая, что спать на ней можно было, только тесно прижавшись друг к другу.
– Вот он, секрет высокой рождаемости! – говорит Артуро заученным голосом экскурсовода.
Рядом с кроватью деревянная колыбелька и сидячая ванна – еще хуже, чем наша! В нашей, по крайней мере, можно вытянуть ноги, а в этой разве что в позу лотоса свернуться. И ночные горшки всех размеров и мастей: фарфоровые, глиняные, металлические, с крышками и… ситами. Пока я размышляю, зачем ночной вазе сито, Артуро уже кличет меня из следующего зала – смотреть на сельскохозяйственные орудия: сеялки, веялки, сбруи для лошадей и ослов, рубанки, фуганки, лобзики, топоры, грабли, вилы, чесальные машинки и огромные бидоны. О, тут была жизнь! И она запечатлена на фотографиях, висящих на стене.
– Мой дядя Микеле… брат жены двоюродного брата, ногу потерял у вас в России… бабушка прядет козью шерсть…
Такое ощущение, что в Триальде почти все родственники.
– Ну да, – пожимает плечами Артуро, – а как же иначе? Раньше ведь не ездили жениться за тридевять земель, брали в жены тех, что поблизости…
Грубый намек я пропускаю мимо ушей – уж очень тут все интересно. По крайней мере этнографическая часть – зря Артуро гнал на нее волну.
Но ему не терпится показать мне изюминку музея – собственно ведьм. Чтобы попасть в эту часть музея, нужно пройти через милый садик, украшенный дорожным знаком – треугольник, а в нем нарисована метла.
– Парковка только для ведьм! Ха-ха-ха!
Ну да, очень смешно, ухохочешься.
Нижний этаж тоже состоит из двух залов. В одном ничего нет, кроме развешанных по стенам бумаг: это инквизиционная документация. В XVI веке итальянская бюрократия ничуть не уступала нынешней: не так-то просто было кого-то сжечь или отправить на пытки! Требовались многочисленные согласования и обоснования.
