С каждым днем в Триальде становится все больше и больше туристов, для которых организуются разнообразные развлечения. В пятницу до трех часов ночи играет ансамбль, состоящий из аккордеона и барабана. В субботу с самого утра нас будят странные звуки, похожие на лай. Вся главная улица заставлена вольерами, в которых сидят собачки. И не простые, а породистые: это фестиваль ищеек. Ищейки представляют собой длинноухих существ с ушами до пола и чрезвычайно печальными глазами. Уже одной такой собачонки вполне хватило бы для того, чтобы мое сердце разорвалось от умиления, а тут сотни этих висящих ушей и печальных глаз, которые к тому же глядят из-за решетки.
На теннисном корте проходят соревнования по экстерьеру – собачий конкурс красоты. Почему никого не волнует интерьер, то есть какая у собачки душа?.. Вдоль сетки выставлены яростно сияющие на солнце кубки. Я думаю, что их столько же, сколько участников. Потому что, если хотя бы одна трагическая собачка не займет первое место, толпа умиляющихся зрителей умрет на месте от жалости.
В воскресенье надежды поспать подольше опять не оправдываются. С шести утра под окнами начинаются разговоры и металлическое звяканье. Жмурясь и зевая, я высовываюсь в окно (Бруно называет эту процедуру «показать Триальде сиськи») и вижу, что торговцы устанавливают свои шатры. Рынок!
Несмотря на невыспанность, настроение у меня улучшается. Рынок – это круто! Я предвкушаю этнографические сокровища. Конечно, хотелось бы увидеть какой-нибудь обалденный антиквариат, который бы и стоил три копейки. Привезти, например, Колену в подарок коровий колокольчик или вожжи. Она их как-нибудь сможет использовать в БДСМ-играх со своими коллегами. То-то будет радости!
Увы: на рынке нет ничего, о чем нам рассказывала Антониетта. Ни пузатых
Кроме китайцев, есть еще индусы с камушками и украшениями. И один нахохлившийся итальянец в самом неудачном месте за углом. Он торгует яйцами, которые «такие свежие, что их можно пить» (гласит надпись на картонке). Мне его так жалко, что я покупаю у него дюжину.
На следующий день я встаю очень рано. Мне надо подготовиться к решительному сражению с итальянской бюрократией: определенно требуется боевая раскраска. Мы с Бруно едем в квестуру и очень надеемся, что мне наконец-то выдадут вид на жительство. Пока живешь у себя на родине, не понимаешь, насколько важны все эти штуки, которые тебе даются по праву рождения: язык, на котором все вокруг говорят, тайные знания насчет как тут правильно есть, или вот вид на жительство – даже не гражданство, а неполноценный, временный, ущербный документ. И чтобы его получить, требуется столько усилий!
Еще нет и девяти, а мы уже топчемся у входа, в компании разноцветных разнополых разноразмерных иностранцев, от коричневого златокудрого младенца до возвышающихся над толпой горообразных американок в клетчатых шортах. Но большинство присутствующих – албанцы-строители, подопечные менеджера-итальянца, с толстой папкой документов. Они образуют свою очередь, в отдельное окно. А перед нами всего три человека.
Чиновник в голубой рубашке проникновенно смотрит мне в глаза. «Русская?» – спрашивает он по-русски. Я утвердительно киваю. Бросив на меня взгляд, полный презрения, он отводит Бруно в сторону и что-то тихо ему втирает.
– Ну нет!
Тот возвращается на рабочее место, скептически улыбаясь, театрально разводит руками и пожимает плечами одновременно, что делает его похожим на куклу из кукольного театра. Он выразительно смотрит на Бруно и говорит что-то вроде «мое дело предупредить, а уж там синьор пусть как хочет».
– Будьте спокойны, синьор, – твердо отвечает Бруно, – не о чем беспокоиться.
Наконец чиновник приступает к делу, то есть углубляется в мои бумажки. И постепенно заливается краской.
– Видите ли, в чем дело, – говорит он медленно.
– Я уже понял вашу позицию! – Это Бруно, нервно. – Что, у нас опять не хватает какой-то справки?
– Да нет, – вздыхает тот, – всего у вас хватает. Просто вы должны были явиться в октябре, а вы явились в июне.
– Да как же… СМС… – Бруно начинает нажимать на кнопки телефона, но чиновник останавливает его жестом.
