– Итак, – говорит он, – Антарес и Луна. Следующего их сближения можно ожидать лишь через двадцать пять лет, поэтому смотрим внимательно на восток. Меркурия в июле мы практически не увидим. Наша блестящая Венера засияет еще ярче, над западным горизонтом ее можно будет видеть невооруженным глазом, если, конечно, отойти подальше от фонарей или вообще их выключить, как я только что сделал. Рядом с Венерой, в созвездии Льва – Марс. Но главное внимание Сатурну! Мы его только что рассмотрели в подробностях, а теперь оцените, как замечательно он смотрится на небе! В ближайшие месяцы он скроется из виду, так что наслаждайтесь. Переходим к созвездиям.
Тут он замечает нас с Коленом:
– А, новенькие! Идите на второй этаж и скажите Лючии, чтобы она показала вам Юпитер в телескоп. Вега практически в зените…
Мы с Коленом, забыв обо всем, даже об оставшейся в машине Зойке, пихаясь локтями, по очереди припадаем к гигантской трубе, на другой стороне которой величественно плавают благородные планеты, испещренные вмятинами времени. Невозможно поверить в то, что до них несколько сотен миллионов километров, никто никогда до них не долетал. Кольца Сатурна вызывают у нас детский восторг – как будто мы встретили живого Винни-Пуха. После них Луна кажется надоевшей соседкой, которая вдруг распухла от пьянства и чудовищно увеличилась в размерах, – видно каждую мельчайшую царапинку-морщинку. Все это приводит нас в состояние необычайного воодушевления: жить стоит, чтобы видеть звезды. Кто бы мог подумать, что недалеко от Триальды есть целая научная обсерватория!
Недалеко ли?.. Мы спрашиваем у астронома, как проехать к Триальде. Сначала он пытается сориентировать нас по звездам, но потом, видя нашу панику, сжаливается и объясняет в терминах «направо-налево».
Остаток недели мы проводим так же весело: помогаем Лоренцо сооружать анаконд, играем со всей деревней в лото-
Вроде бы под конец мне удалось достичь главного эффекта: а именно убедить Колено, что мне здесь совершенно не скучно. На прощание она мне советует не терять времени даром, а купить модный блокнот молескин, каждое утро усаживаться в баре и до вечера писать заметки. Глядишь, так я и стану писательницей.
На смену Колену и Зойке приезжает папа. Бруно считает, что с ним мне будет легче: все-таки он один и далеко не ребенок. Но меня терзает тревога, причем еще до его прибытия. Папа утверждает, что летит чартером в Турин, но никаких чартеров в Турин в это время года нет. Они бывают зимой, когда туристы катаются на лыжах. После нескольких раундов переговоров выясняем, что «чартером» папа называет рейс с пересадкой.
Мой папа – интеллигентный человек с высшим образованием, но он не говорит ни на одном иностранном языке и не умеет пользоваться компьютером. Так уж сложилась его жизнь. Он преподаватель музыкального училища по классу трубы, и ни компьютер, ни иностранные языки ему никогда и низачем не требовались. За границей он был два раза – в Болгарии, где все говорили по-русски, и в ГДР с «поездом дружбы», где повсюду ходили группой и где имелась переводчица.
Тревога резко возрастает, когда до меня доходит, что папина безмятежность базируется именно на этом прошлом гэдээровском опыте тридцатилетней давности: он уверен, что с самолета на самолет его пересадят компетентные сопровождающие, может быть даже вместе с креслом. Когда я пытаюсь ему объяснить, как вообще происходит пересадка, паника начинается уже у него. И мы оба окончательно падаем духом, когда выясняется, что между самолетами у него меньше часа.
Мы с Бруно едем в аэропорт, полные самых мрачных предчувствий. Не выдержав напряжения, я звоню папе в тот момент, когда он, по моим расчетам, как раз должен пристегнуть ремень во втором самолете. После серии гудков в трубке наконец раздается страшный шум. Из этого шума мое чуткое ухо вычленяет отдельные итальянские слова. Это хорошая новость – по крайней мере, он прилетел в Рим. Правда, тут же меня настигает и плохая новость. Я слышу взволнованный папин голос, который обращается к кому-то по-русски: «Молодой человек! Где здесь вэ-двенадцать? вэ-две-на-дцать?» – говорит бедный папа по слогам, явно надеясь, что так его лучше поймут.
– Папа! – надрываюсь я. – Не вэ-двенадцать, а
Но папа меня не слышит. Я представляю себе, что произошло: услышав телефонный звонок, он хотел его отключить, потому что ему не до разговоров, но нажал не на ту кнопку, поэтому он меня не слышал, а я его таки да, сожрав таким образом огромное количество мобильных денег.
Несмотря на все волнения, вскоре папа падает в наши объятия. Он в полном порядке, и даже чемодан не потерялся.
Вечер посвящен выяснению вопроса, как же мы папу будем кормить.
– Чего тебе, папа, хочется?
