– Ты ничего не чувствуешь? – озабоченно спрашивает Бруно.
– Нет, а что?
– По-моему, пахнет дымом. Кажется, засорился дымоход.
Мне сразу вспоминается Андерсен, трубочист и пастушка… но Бруно, как известно, детских книжек не читал.
– Ну так мы же его не чистим, вот он и засорился. Вызови трубочиста, и все будет в порядке.
– Легко сказать!
Это неправда! На то, чтобы сконструировать эту фразу, у меня ушло минут десять, потому что я полезла в словарь за «трубочистом». Но я молчу, и Бруно продолжает:
– Где же взять каминочиста? Прошли те времена, когда в Триальде проживало десять тысяч человек и у всех имелись периодически засоряющиеся трубы. Тогда, конечно, был и соответствующий работник. А сейчас профессия умерла, нет таких специалистов. Придется идти в «мазагин» и покупать щетку.
Перед нами в очереди всего две пожилые дамы, но мы с Бруно стреляные воробьи – знаем, что это может затянуться надолго, и в магазин ходим с книжками. Марко занят важным делом – ищет лампочку. Для этого он открывает ящик за ящичком, ящик за ящичком… Всего их около сотни.
– Надо когда-нибудь подписать эти дурацкие ящики, – бормочет он. – А! Нашел. Черт, не та!
Наконец медитативная практика открывания и закрывания подходит к концу. Денег за лампочку он не берет, так как для этого надо прошерстить толстую тетрадь с ценами, – «Завтра занесете».
Следующей синьоре нужен утюг – и не абы какой, а самый лучший, «с яйцами». Старушка сжимает кулачки, демонстрируя, какого размера «шары» должны быть у утюга:
– Он у меня будет работать каждый день! Я не какая-нибудь там лентяйка, которая гладит раз в неделю.
Мы с Бруно переглядываемся. «Хорошо бы хотя бы раз в неделю вытирать с утюга пыль и паутину», – мучаюсь я угрызениями совести.
Марко приветствует нас обычным для этого времени года текстом: как же Наде должно быть сейчас жарко! Он видел по телевизору репортаж из Сибири – на улице минус тридцать, а дома люди ходят в легких маечках. Я пытаюсь объяснить про центральное отопление, теплые дома и горячую воду, которая никогда не кончается, но это бесполезно. Марко уверен, что я, как и все русские, сибирский морж, которому холод нипочем.
Щетка для чистки камина у него есть – гибкая раздвижная палка, на конце которой ершик, как для унитаза, только металлический. Но, по его мнению, Бруно один с ней не справится. Поэтому через полчаса Марко закроет магазин и придет к нам помогать.
– Надоело! Прямо хоть табличку на шею вешай, – ворчу я на обратном пути и складываю из пальцев рамочку: – «В России теплые дома».
Вдруг Бруно дергает меня за руку, довольно грубо. Он весь красный от возмущения:
– Прекрати сейчас же, на нас смотрят!
Сверху, с балкона сумасшедшего дома, раздаются одобрительные вопли. Бруно ускоряет шаг. Ему явно не хочется иметь со мной ничего общего, но почему? Что я такого сказала? Неужели сам факт, что в далекой холодной России народонаселение наслаждается теплыми домами, для итальянца оскорбителен?
Нет, с фактом все в порядке. А вот рамочка из пальцев – это верх неприличия. Особенно для женщины. Это настолько чудовищно, что Бруно наотрез отказывается объяснить мне, в чем дело. И раскалывается только после допроса с пристрастием, который у нас в семье проходит под кодовым названием «Советская армия наступает по всем фронтам».
Невинная конструкция из пальцев – указательный к указательному, большой к большому – угрожающий тюремный жест, его демонстрируют только крутые парни, которым нечего терять. Он означает примерно следующее: «Я могу сделать твой анус во-о-от такого размера!»
Да, явно не то, что я имела в виду.
Приходит Марко, и мужчины лезут на крышу. Горный парадокс: на крышу надо не карабкаться снизу вверх, а спускаться сверху вниз. Было бы логично, если при таком раскладе и падать пришлось бы наоборот – взлетая к облакам. Но закон земного притяжения еще никто не отменял, поэтому я запираюсь у себя в комнате:
очень страшно смотреть на то, как мужчины копошатся на наклонной обледеневшей крыше, то дело поминая свинячью мадонну и плохих мертвых родственников.
Но вот – победа, камин вовсю раскочегарился. C легким сердцем готовлюсь к завтрашнему дню – надо быть во всеоружии, то есть с уложенными волосами и накрашенными ногтями, потому что ни свет ни заря мы едем в квестуру бороться за мой вид на жительство.
Однако вместо долгожданного документа я получаю из рук чиновника нечто удивительное: анкету, поверх которой напечатан неприличный рисунок, изображающий мошонку. Конечно, я уже знаю, что два мохнатых шара в Италии выглядят не так скандально, как в России (даже у утюгов они есть!). Но вокруг меня стоят другие иностранцы, и, судя по некоторым лицам, им это кажется довольно оскорбительным. Мы все хотим объяснений. Чиновник откашливается, привлекая тем самым к себе всеобщее внимание. На него глядят по-разному: кто враждебно, кто недоумевает, а веселые молдавские парни заливаются хохотом.
