Безвольно опустив повисшие плетьми руки, княжна отступила вглубь каморки, давая проход Нелюбу. Он вошел тяжелой, усталой поступью и затворил за собой дверь, снял шапку и вытер испарину со лба. Он выглядел очень утомленным, и даже в слабом свете были видны глубокие круги, залегшие под глазами.
– Воды дай испить, – хрипло попросил зазимец, и Мстислава, забыв рассердиться на его панибратство, торопливо оглянулась в поисках крынки.
Помытчик пил жадно, большими глотками, и Мстиша как завороженная глядела на ходивший под щетиной кадык. Осушив крынку, Нелюб отставил ее и поймал взгляд Мстиславы. Отводить глаза и вспоминать о приличиях было поздно. Она, княжеская дочь, сидела в затхлой конуре, ночью, наедине с чужим мужчиной, которому умудрилась доверить свою тайну и свою судьбу.
Нелюб вытер рот рукавом, не отводя взора от Мстиши, и ей вдруг стало зябко. Да ведь он просто обманул ее! Не ездил он ни в какую усадьбу! Быть того не могло, потому что иначе… Иначе…
Мстислава резко метнулась к двери, но зазимец с удивительной ловкостью перехватил ее за плечи.
– Куда, глупая? – с досадой проворчал он, но княжна принялась вырываться.
– Пусти! Пусти меня, смерд! – кошкой зашипела она. – Я сама к нему пойду!
– Ночью, босая? – сквозь зубы процедил Нелюб, продолжая крепко удерживать Мстишу и терпеливо уворачиваться от летавших перед его лицом кулачков.
– Босая, ночью, да хоть на коленях поползу! И ты не остановишь меня!
Ей все-таки удалось оцарапать щеку Нелюба, и он раздраженно зарычал, сильнее сжал руки Мстиславы и легонько, но ощутимо встряхнул ее, заставляя взглянуть на себя.
– Да он женат!
Взор Мстиши остановился. Она замерла, перестав бороться, и ее тело застыло в нелепой корче. Широко распахнувшиеся глаза смотрели на Нелюба неверяще и потрясенно.
– Что? – только и сумела выдохнуть она, едва шевеля одеревенелыми губами.
Нелюб нахмурился и отвел взгляд в сторону. Он выпустил Мстишу из рук и сделал полшага назад, точно стыдясь недавнего прикосновения к ней.
– Отец оженил его прошлой седмицей, – нехотя ответил помытчик.
– Как оженил? – дрожащим голосом спросила Мстислава.
– Прознал, видно, о ваших плутнях, да и окоротил сыночка, – равнодушно пожал плечами Нелюб. – Хоть кому-то достало глузду.
Мстиша почувствовала, что не может дышать. Она принялась судорожно перехватывать ртом, а перед глазами помутилось. Она опустилась на постель, не замечая, что Нелюб смотрит на нее со смесью отвращения и жалости. От дрожи, пробиравшей все ее тело, мелко затряслись золотые подвески на очелье, и этот мягкий, нежный перезвон прозвучал так некстати, что стал последней каплей, переполнившей горькую Мстишину чашу. Княжна уронила лицо в ладони и зарыдала. Ей было голодно и противно, страшно и одиноко, она разочаровалась в том, кому верила больше всех на свете. Ей было нестерпимо жаль себя.
За что? За что, Небесная Матерь? Разве многого желала Мстислава? Хотела жить подле л
Мстислава успела позабыть, что не одна, когда услышала покашливание. Она подняла заплаканные глаза на Нелюба, который протягивал ей знакомую ширинку. Развернув концы полотна, она увидела отрез своей косы, связанный зеленой лентой. Как ни странно, кажется, Нелюб не заглядывал в платок, потому что теперь смотрел на волосы Мстиши с каким-то странным, неприязненным и вместе с тем злым выражением. Его глаза сузились, а под скулами прокатились напрягшиеся желваки. Он почти неслышно хмыкнул и отвернулся.
Усилием воли подавив подступивший всхлип, Мстислава стиснула зубы и, завязав платок обратно, откинула его в сторону. Опираясь о стену, она поднялась и, не заботясь присутствием Нелюба, принялась устало стягивать все, чем давеча так любовно наряжалась, готовясь ко встрече со Сновидом. Украшения с жалобным звяканьем падали на засаленную рогожу. Особенно ожесточенно Мстиша сорвала с шеи бирюзовую нитку, но ее она отдельно от остальной кузни швырнула в дорожную котомку.
Закончив, княжна сгребла блестящую кучу и небрежно запихнула в маленькую укладку.
– Бери, все твое, – сухо проговорила она, враждебно глядя на помытчика, и кивнула на сундуки. – Заслужил, – добавила она и нехорошо улыбнулась.
– Мне твоего не надобно, а тебе негоже приданым разбрасываться. Что делать станешь? – хмуро спросил Нелюб.
– Тебе до меня дела нет, – по старой привычке задрала подбородок Мстиша, забыв, что в расхристанной, измазанной в растекшейся краске, потрепанной девушке с трудом можно было узнать Мстиславу Всеславну.
– Так не годится, – помотал головой зазимец. – Не брошу же я тебя здесь.
Брови Мстиславы слегка дернулись, и она сглотнула. В носу все еще свербело после недавних слез. Нельзя было позволять себе снова надеяться, но ей страстно хотелось, чтобы, как в прошлой жизни, кто-то уладил ее беды. А больше всего Мстиша боялась остаться в одиночестве. Пусть с ним, с замызганным помытчиком, только бы не одной.
– Поутру повезу тебя в Медынь, – так, словно тут и обсуждать было нечего, объявил Нелюб, рубанув рукой воздух.
