Очистив и разделав опаленную тушку, Нелюб угостил Бердяя внутренностями и неощипанным крылышком, затем положил порубленные куски в воду и добавил горсть крупы и бурые корешки, что успел набрать в лесу.
– Схожу сполоснусь, а ты за варевом присмотри, – сказал он, испытующе глядя на Мстишу.
Девушка только слабо кивнула. Она любила вкусную еду, но никогда прежде не задумывалась о том, что ее приготовление может оказаться таким малоприятным занятием. Оно пришлось ей совсем не по душе, но еще хуже было ощущать собственную бесполезность.
Отлучка Нелюба вышла недолгой. Вернувшись с реки, он развесил у огня мокрые порты, а сам переоделся в другие, не менее поношенные, но все же чистые. Неизменная грубая рубаха, кажется, была у него единственной: зазимец выстирал ее, но сушил прямо на себе. Он зачесал влажные волосы назад, открыв высокий, неожиданно красивый лоб.
– Ну что ж ты, – с досадой спохватился помытчик, заметив, что закипевшая вода заливает костер, – за огнем следить ведь надо. Мешала?
Но ему хватило одного взгляда на растерянную девушку, чтобы сразу все понять. Он сам перемешал успевшую подгореть похлебку, поворошил дрова и подложил свежих поленьев, а потом с разочарованным вздохом опустился по другую сторону костра, не встречая виноватого взора Мстиши.
– Стряпать тоже в княжеском тереме не учат?
Отвечать на обиду и смятение Мстислава умела лишь нападением и сейчас воинственно задрала нос:
– А почто княжне уметь стряпать? На то черные девки есть.
– Верно, – кивнул Нелюб и погладил короткую бороду, – а когда под рукой девок нет, вахлак сгодится.
Мстиша насупилась. Ей совсем не хотелось ругаться со своим спутником. Как это ни удивительно, но Мстиславе понравилась их сегодняшняя беседа. Нелюб рассказывал складно и увлекательно, и ей было приятно слушать его спокойный, грудной голос. Она стала замечать, что, если сама не давала повода, зазимец попусту не нападал на нее. Он вообще предпочитал молчать. Поэтому Мстислава тяжко вздохнула и опустила плечи.
– Почему, я калачи умею печь, а еще курники украшаю лучше всех, – пролепетала она, и Нелюб тихонько рассмеялся.
– От калача я бы нынче не отказался, – улыбнулся он, – а то у нас сухари и те скоро выйдут. Ну, над чем же еще княжны трудятся в своих светлицах?
Нелюб расстелил у костра плащ и улегся на бок, подперев голову рукой, с любопытством ожидая Мстишиного ответа.
– Снова на глум подымешь? – обиженно шмыгнула она носом, но Нелюб обезоруживающе изогнул брови. Недоверчиво прищурившись, княжна некоторое время изучала его лицо, а затем вздохнула и принялась загибать пальцы: – Шьют шелком, золотом и серебром, нижут жемчугом и каменьями, перебирают белую казну, распоряжаются кушаньем, обихаживают домочадцев, подают милостыню… – Мстиша запнулась, видя, как Нелюб поджал губы, явно борясь со смехом.
– И не скучно тебе жилось, в тереме-то?
Мстислава отвела взгляд от его лица и задумалась. Нет, ей не было скучно. Ей было хорошо. Мстишина бы воля, она всю жизнь провела б в Медыни, подле отца. Все беды начались с тех пор, как отец решил отдать ее замуж, ведь Мстиша и думать забыла о том, что ее когда-то просватали в Зазимье. Жила себе, не тужила, справляла наряды, смеялась на вечорках с подругами, убегала сидеть на гумно со Сновидом… И вот откладываемые, запираемые на железный засов мысли просочились, нашли дорожку.
Сновид. Сновид, прижимавший ее к сердцу, клявшийся, убеждавший. Сновид, ставший ныне мужем, но только не ей, Мстише, а какой-то чужой. Кому же? Как не хотелось Мстиславе размышлять об этом, ковырять и расчесывать рану. Но сколько ни прячься, а потаенная дума рано или поздно выйдет на свет.
Должно быть, что-то особенное отразилось на ее лице, потому что Нелюб не удивился, когда она, забыв про гордость, тихо спросила:
– Он совсем ничего не передал мне?
Мягкая улыбка, блуждавшая по лицу зазимца, пока тот слушал про Мстишино житье-бытье в Медыни, растворилась. Он сел, подогнув под себя ноги, и поправил костер, то ли оттягивая, то ли обдумывая ответ.
– Нет, – наконец сухо сказал Нелюб, глядя в огонь. Мстиша судорожно вздохнула, и помытчик бросил на нее короткий тревожный взгляд. – Не думаю, что он проникся ко мне доверием, – поспешно добавил Нелюб, снова отводя глаза от бледного, изрезанного черными тенями лица девушки. – Не по нраву я ему пришелся, – продолжал зазимец, как-то зло и вместе с тем самодовольно усмехнувшись. – По первости не хотел меня принимать, но потом твоя береста сделала дело. Прочитал ее молча, только пальцы затряслись. Он пытался не показать, но я-то видел. – Губы Нелюба презрительно скривились, и он сквозь зубы добавил: – Побелел как полотно, недокунок.
Мстиша подняла на своего спутника ставшие совсем огромными от стоящих в них слез глаза. Она по привычке хотела вступиться за Сновида, но удивление тому, как Нелюб неприязненно говорил о нем, заслонило собой возмущение. Впрочем, Нелюба можно было понять. Если бы не Сновид, ему не пришлось бы теперь возиться с Мстиславой. Должно быть, он про себя одинаково гнушался и ее, и боярина и полагал, что они – два сапога пара.
