– Значит, не любил, – с тихой уверенностью промолвила Мстиша, озвучивая то страшное, что мучило ее уже долгое время. – Любил бы – не сдался бы. Не отрекся бы. Не отступился бы.
– А может, просто не о себе одном думал? – Мстиша вздернула на Нелюба голову, но он невозмутимо помешивал варево. – Может, просто сообразил, или надоумил кто, что случится и с отцом его, и с князем, коли замысел ваш исполнится? Может, есть на свете что-то сильнее похоти? – Мстислава вспыхнула, но Нелюб, не обращая внимания на ее недовольство, продолжал: – Долг. Ответ, что перед семьей и родом держать придется. Ведь не один человек живет, а как веточка на огромном дереве, с другими связан. Ужель тебе не знать, княжна? Ты-то ведь не только перед родом и отцом с матерью ответ держишь, но и перед всеми людьми, что Всеслава своим князем величают.
– Да ты только и умеешь, что меня долгом корить, а сам живешь по себе, вольной птицей, по рукам-ногам не связан! – выкрикнула Мстислава, распаляясь. – Где тебе знать, каково это, когда кто-то иной твоей судьбой распоряжается!
Нелюб невесело усмехнулся одним уголком рта.
– Отчего ж не знать? Мне батюшка с матушкой тоже невесту заручили, сына не спросясь. Вот вернусь домой в Зазимье, и кончится моя воля. Выходит, не одной тебе страдать придется.
Мстислава поджала губы и сердито вытерла глаза, не позволяя себе расплакаться. Да уж, Зазимье. В конце концов, если кто и был во всем виноват, так это Ратмир. Кабы не он, то Мстиша бы повторила судьбу Предславы и вышла за л
– Ненавижу! – прошипела Мстиша, и глаза помытчика удивленно расширились. – Ненавижу проклятого оборотня!
– Ах вот оно что, – понимающе кивнул Нелюб, и его разгоревшийся было взгляд погас, а на лице появилась неприятная ухмылка. – Значит, княжич наш виноват в том, что милый твой дров наломал, подбив на побег? И в том, что, как до дела дошло, кишка оказалась тонка, тоже его вина, поди.
– Нет, – резко перебила Мстиша. – Вина его в том, что он на свет появился. Таких уродов земля носить не должна! – Слова яростно выскакивали сквозь стиснутые зубы, а глаза сияли мстительным светом, и Нелюб не мог отвести от девушки завороженного взора. – Оборотень, чудище, убийца!
Она в отчаянии накрыла лицо руками.
– Много же ты о нашем княжиче знаешь. Из Медыни, поди, виднее, – все еще усмехаясь, но как-то сдавленно, будто через силу проговорил Нелюб.
– Людская молва далеко стелется!
– Где молва, там и напраслина, – упрямо возразил он.
– Как же, – усмехнулась Мстиша, – злые люди доброго человека в чужой клети поймали. Все одно, – горько добавила она, – другой дороги, как к нему, у меня нет.
Нелюб вскинул на нее острый взгляд.
– Не возьму я в толк, как можно так ненавидеть того, кого ни разу в жизни не встречала. Кто тебе дурного не сделал. А еще больше мне невдомек, как можно своей волей к нему идти, точно на заклание.
Мстиша опустила голову и свела на груди руки, стягивая ветхую ткань. Высказав все, что лежало у нее на душе, она чувствовала не облегчение, а опустошение. Да и немудрено. Надежда и светлое ожидание, которыми она жила последние дни, остались навсегда где-то на подъезде к Осеченкам. Теперь на дне ее сердца плескалась лишь горькая муть – обида, страх, ненависть, недоверие.
Спутники поужинали без удовольствия. Всякая беседа между ними, казалось, так или иначе сводилась к распре. Они хлебали из котелка, стараясь сидеть как можно дальше один от другого, глядя в разные стороны. Мстиша цедила крепкий, пропахший болотом навар, давясь от отвращения и уговаривая себя тем, что для целого дня ходьбы ей пригодятся силы. Нелюб ел равнодушно, словно не чувствуя вкуса, кажется, относясь к блюду так же приземленно, как и Мстислава.
Они легли сразу же после скромной трапезы, усталые и удрученные, но, проснувшись среди ночи, Мстиша снова обнаружила на себе поношенный, пропахший дымом и луговой травой плащ.
Они брели по лесу несколько дней, пока не вышли на большую дорогу. Солнце палило с самого утра, и Мстислава раздраженно пыталась спрятаться от ярких лучей, надвигая на самый лоб Векшин платок.
– Где же твой обещанный дождь? – сварливо спросила она Нелюба. После очередной ночи в лесу болели бока, искусанное тело саднило, а зазимец поднял ее ни свет ни заря. Вдобавок ко всему Мстишины лапти грозили вот-вот развалиться. – В лесу хоть тень была, а тут я мигом почернею, словно страдница. Дома меня Векша всякий раз после бани ячменной водой умывала, чтобы кожа белей была. Совсем замарашкой сделаюсь, Ратмир на меня и смотреть-то не станет.
– Будет тебе дождь, погоди, потом солнца устанешь кликать. А что замарашкой сделаешься, может, оно и к добру. Оно ведь незачем, чтобы оборотень на тебя лишний раз зенки свои звериные пялил, – косо усмехнулся Нелюб, и Мстише снова захотелось огреть его чем-нибудь тяжелым.
Несмотря на жару, чувствовалось дыхание осени. На березах почти не осталось зеленых листьев, и деревья шелестели, тоненько позвякивая золотыми монистами. Дорога вилась через пожню, и путникам начали попадаться повозки, спешащие на торжище.
