Нелюб не мешал Мстише, снося ее яростный припадок со снисходительностью взрослого, глядящего на вычуры ребенка и терпеливо дожидающегося, пока тот выбьется из сил. Мстиша действительно вскоре выдохлась и обреченно простонала, когда он наконец перехватил ее руки. Сжав плечи девушки, он заставил ее посмотреть на себя.
– Не нужно делать того, о чем потом пожалеешь, – словно увещевая неразумное дитя, проговорил Нелюб.
Горячность, мгновением ранее проглянувшая в его голосе, исчезла, и вот он уже снова держал чувства в привычной узде.
Ей никогда не пробиться сквозь эту стену.
– Еще хуже – жалеть о том, чего не сделал! – с жаром ответила Мстиша.
Лицо Нелюба расплывалось перед ее затуманенным слезами взором.
– Я не хочу, чтобы ты возненавидела меня еще сильнее, – новым, надломленным голосом проговорил он, и Мстиша, сама не понимая отчего, похолодела.
– Я не ненавижу тебя, – растерянно возразила она.
Нелюб отвел взгляд и отпустил ее плечи. Сразу стало зябко.
– Это только дело времени, – глухо вымолвил он, отодвигаясь.
В наступившем молчании было слышно лишь, как капли тихонько шелестят по соломенной крыше да шебуршатся в траве полевки. Мстиша еще некоторое время смотрела на Нелюба, но он не встречал ее взгляда, давая понять, что говорить больше не о чем.
Она сердито вытерла выступившие слезы и принялась быстро поправлять сбившуюся одежду и отряхиваться от приставших былинок.
– Пошли, – сухо велела Мстислава. Она была готова услышать возражения, ведь лило как из ведра, но Нелюб не прекословя поднялся.
– К темноте дойдем до деревни, – по-прежнему не встречаясь с ней взглядом, сообщил он. – Там на отшибе есть заброшенная изба, в ней заночуем. А оттуда и до столицы рукой подать.
Мстислава безучастно пожала плечами. Ей было все равно. Ей даже нравилось, что по лицу хлестали дождевые плети, а кожа скукоживалась от холода. Может, Мстиша заболеет. Ну и пусть. Чем хуже, тем лучше. Любая телесная боль годилась, чтобы отвлечь от творившегося в душе.
На сером небе грязной спутанной куделью громоздились тучи. Лес помрачнел, и среди голых ветвей лихорадочным румянцем брусвенели тяжелые гроздья рябиновых ягод. Мстислава тщетно пыталась закрыться от ветра, который остервенело срывал последние листья, заставляя те метаться вдоль дороги ошалелыми желтыми птицами.
Они и в самом деле доковыляли до какой-то богами забытой веси к вечеру. Нелюб отлучился к старосте спросить разрешения занять полуразвалившийся сруб, видимо, когда-то стоявший на опушке, а нынче почти съеденный наступившим лесом, и вскоре путники уже обустраивались внутри. Нелюб – понурый, мокрый до нитки и потемневший – сразу принялся за дела. В подпечеке оказался небольшой запас сухих поленьев и скалья, и он быстро развел огонь.
Продрогшая до костей Мстислава стояла напротив постепенно раскалявшегося устья, чувствуя себя слабой и бесполезной, пока Нелюб ходил по воду и выкладывал их подмокшие припасы.
– Поешь. – Он сунул ей в руку кусок пирога и накинул на плечи Словятин плащ. – Сейчас согреешься.
Не чувствуя вкуса, Мстиша послушно принялась жевать. Нелюб задержался рядом, нерешительно комкая шапку в руках, точно хотел что-то сказать, но Мстиша не отрывала застывшего взора от огня. Нелюб вздохнул и, надев шапку, вышел из избы. Вскоре со двора донесся мерный стук топора.
Мстиша решила, что не станет говорить с ним до самого Зазимья. Благо окончание путешествия было не за горами.
Она подошла к оконцу и отодвинула кусок мешковины, которым оно было завешано. Дождь кончился, и небо немного прояснилось. Из-за кривых елей проглядывала палевая луна. Наверняка им бы хватило дров до завтра, но Нелюб упрямо раз за разом обрушивал топор, и во мраке Мстислава видела лишь тусклый блеск взлетающего и падающего лезвия.
Что ж, у него хотя бы было занятие.
Мстислава принялась разглядывать избу. Голый стол, лавка да печь, вот и все убранство. Пахло пылью и мышами. Здесь давно никто не жил, даже домовой, и тишину нарушало только потрескивание горящих поленьев. Сверчков и тех не было слышно. Мстиша вздохнула, обдумывая предстоящую ночь. Они так намерзлись, что ложиться придется на печи, но от мысли о том, чтобы снова оказаться рядом с Нелюбом – и одновременно так далеко от него, – скручивало живот.
Вдруг до Мстиславы донесся приглушенный крик.
Все внутри замерло. Неужели этот полный боли и страдания голос принадлежал Нелюбу? Разве с ним могло что-то случиться?
Мстислава выскочила на улицу. Как он вообще мог колоть дрова в такой темноте? Спотыкаясь о раскиданные бревна, она подбежала к поленнице. Рядом с колодой на земле валялся топор, но самого Нелюба нигде не было видно.
Сама не зная зачем, Мстиша подняла топор.
– Нелюб? – позвала она. – Нелюб! – крикнула она в затаившуюся черноту, крепче сцепляя пальцы на рукояти и беспомощно оглядываясь по сторонам, но ответа не последовало. – Нелюб, – прошептала Мстислава, дрожащими руками сводя края распахнувшегося плаща и с отчетливой ясностью понимая неотвратимость случившейся беды.
