— Я разве так сказала? — терпеливо продолжила Анфиса. — Но ведь Олеська всегда очень громко говорит по телефону, она только с мужем разговаривает ровным, тихим голоском девочки-подростка, а с остальными не очень деликатничает, даже с Антошкой.
— Почему ты все время упоминаешь Антошку? — насторожилась вдруг мать. — Ты что же, думаешь…
— Нет-нет, с Антоном все в порядке, он сегодня со Стасом на работу поехал, — перебила Анфиса. — И кстати, Стасу Олеся не звонила в эту пару дней. Согласись — это тоже странно? Она ведь, если приехала, прохода ему не дает, а тут два дня ни слуху ни духу, с чего бы?
— Стас не очень хорошо с ней общается, — вздохнула Тамара Андреевна. — Отвечает грубо, всегда старается скорее свернуть разговор…
— Мама, а ты не понимаешь причину? Я бы на его месте вообще с ней не говорила.
— Анфиса, она, в конце концов, мать! И имеет право…
— Да никакого права ни на что она не имеет с того дня, как усвистала в Америку и бросила двухлетнего ребенка здесь! — не выдержала Анфиса. — Она Антона бросила, как вы с папой не хотите этого признавать? И за все годы видела вживую всего раз пять! Что это за мать такая — по видеосвязи, а? И у вас еще язык поворачивается называть ее «хорошей матерью»!
— Это не твое дело! — вдруг жестко отрезала Тамара Андреевна. — Сперва роди своих, потом поговорим!
Анфиса задохнулась, словно налетела со всего маху грудью на стену, такая боль заполнила ее изнутри. Мать ударила в самое чувствительное место, намеренно или нет, разбираться Анфиса не хотела, а потому поднялась и молча вышла из комнаты и вернулась в кабинет отца:
— Папа, я ухожу. Мне нужен снимок Олеси. И… ты не знаешь, случайно, что она привезла в таком огромном чемодане? Вся ее одежда уместилась бы в небольшом пакете.
— Там были всякие сладости для Антона, игрушки, витамины какие-то — упаковками. Да ты у мамы спроси, она их тоже принимает.
— Мама уснула, — соврала Анфиса, не желая рассказывать отцу о том, как они расстались.
— В общем, ничего криминального там не было, если ты вдруг об этом подумала. А фото я тебе сейчас сброшу, телефон мамин только возьму…
Леонид Николаевич вышел, а Анфиса, прислонившись к дверному косяку, закрыла глаза. Ей вдруг стало очень тяжело в этой квартире — словно она ее выталкивала, отвергала, как будто Анфиса была инородным телом, которому здесь нет места.
«Какое мерзкое чувство… ведь я здесь родилась, выросла… а теперь все тут чужое, не мое, и оно меня не принимает. Почему так?»
Вернулся отец, держа в руке телефон Тамары Андреевны:
— Вот… сама посмотри и перешли, что нужно.
Он снова уселся за стол и совершенно потерял интерес к дочери, погрузившись в чтение. Анфиса открыла галерею, выбрала несколько последних фотографий и переслала себе.
— Папа, я ухожу, — громко произнесла она, положив телефон на край стола, но отец, только рассеянно кивнувший, похоже, этого даже не услышал.
Внутри жилище Тимофеевны вообще ничем не напоминало то, что себе рисовала в голове Полина. Просторная веранда, налево приоткрытая дверь в кладовку, виднеется стол, а на нем стопка коричневых бумажных пакетиков и медная ложка наподобие тех, что в супермаркетах лежат в лотках с замороженными ягодами, продающимися на развес, только маленькая. На самой Тимофеевне был белый фартук и нарукавники — видимо, они оторвали ее от фасовки трав.
Хозяйка открыла тяжелую дверь, ведущую в дом, вошла первой, на ходу бормоча что-то под нос. Дарья ободряюще кивнула замешкавшейся на пороге Полине:
— Вы не бойтесь, это она больше для вида… вообще-то Тимофеевна тетка добрая, помогает всем и денег не берет. А за травами к ней и из города приезжают.
Они вошли в светлую просторную комнату с тремя большими окнами, занавешенными тюлем, хорошо пропускавшим свет с улицы. Мебель в доме тоже была довольно современная, а техника новая и не из дешевых.
— Проходите, раз пришли, — усаживаясь за большой круглый стол посреди комнаты, пригласила Тимофеевна. — Тебя как звать-то? — обратилась она к Каргополовой, и та вынула удостоверение:
— Полиной меня зовут. Я следователь.
Тимофеевна всплеснула руками:
— Ну, выходит, дождалась я! Теперь душа успокоится, расскажу тебе все, а то перед смертью такой грех хранить уже сил нет.
— Перед какой смертью, ты что мелешь-то, Тимофеевна? — возмутилась Дарья. — Ты, если уж честно, и не болеешь-то ничем из того, на что ровесники твои жалуются! Помирать она собралась!
— Ты, Дашка, не дребезжи тут, — спокойно отозвалась Тимофеевна. — Это вы не знаете, когда смерть за вами придет, а я чую. И не мешай-ка нам говорить, поди вон лучше травки по пакетам разложи, знаешь, поди, как делается. В тазу там сбор стоит, в чуланке.
Дарья послушно встала и вышла, плотно закрыв за собой тяжелую дверь, а Тимофеевна, сложив на столешнице руки, вдруг уставилась в лицо Полины внимательным взглядом, та даже поежилась.
— А ты не бойся меня, девка, — все так же спокойно произнесла Тимофеевна. — Я плохого сроду никому не пожелала и не сделала, грех это. А зато вот всю жизнь рядом с грехом прожила и сказать о том никому не могла.
— Почему?
