— А что — Юрий? Он моложе меня… — вывернула она наконец, так и не поднимая головы. — И не я эти отношения начала… Я же была замужем, дочь растила, у меня все было как у всех — дом, работа, семья… Плохо ли, хорошо — неважно, но как у всех, хотя бы внешне. Но появился Юрка, и все… все, что у меня было, пошло прахом. Если бы тогда знать… Он совсем молодой был, а выглядел как взрослый мужик — здоровенный, красивый, плечищи широкие… знаете, за таким плечом каждая бы себя в безопасности чувствовала… вот и я, дура, повелась… Он меня на улице увидел, у магазина. Поселок-то не особенно большой, почти все друг друга знают… Юркина мать магазином владела, элита, можно сказать, местная. Отправила его в город учиться, да он не стал, захотел жить красиво — бары, гулянки, девки… на все деньги нужны, вот он к матери и заезжал. Отец его в нашем лесхозе хозяином был, сами понимаете… иной раз глаза закроет на нарушения, вот и деньги. Потом связался с этими… как их… «черными лесорубами», что ли — ну, кто лес государственный налево продает. Хорошо, видно, поднимал, две иномарки купил, дом отстроил в три этажа. Брат старший в Москве, в министерстве… — Она перевела дыхание. — Можно мне воды, пересохло все, давно так много не говорила…
Полина налила ей воды, протянула стакан, снова отметив, какая маленькая у нее рука — почти детская, с тоненькими пальчиками, больше похожая на птичью лапку, и подумала, что Юрий был прав, говоря, что Светлана с первого взгляда на нее вызывает какую-то безотчетную жалость.
— Спасибо, — выпив залпом воду, проговорила Светлана. — Так вот… хватит меня с толку сбивать этими разговорами о прошлом. Я всегда хотела денег — много денег, чтобы ни в чем вообще не нуждаться! И когда мы с Юрой сбежали из Лесопильщика, я вдруг поняла, что надо делать. Я сама все придумала, сама организовала, Юра не хотел… говорил, что не сможет человека убить, рука не поднимется. Но я настояла, я пистолеты достала…
— Где и у кого? — перебила Полина, стараясь заставить Котельникову сбиться, но не вышло:
— В Осинске на базаре есть цыган Степа, у него купила. Вы его не найдете, он уехал из Осинска, а фамилии я не знаю.
— Зачем вы врете, Светлана Михайловна? Степан Васильев был задержан в ходе рейда, дал признательные показания о том, что продал три пистолета системы Макарова человеку, которого опознал по предъявленной фотографии, будет еще личное опознание, он подтвердит. И на той фотографии были не вы, а, как вы знаете, ваш гражданский супруг Юрий Санников, и спутать вас Васильев точно не смог бы. — Сказав это, Полина наблюдала за реакцией, но ее не последовало — Котельникова осталась равнодушна к такому разоблачению.
— Это ерунда. Юра пистолетов не покупал, а цыган ваш выкручивается. Вы ему фотографию сунули, вот он и сказал, что ему выгодно было. Я купила оружие, мы стрелять в лес ездили, учились. Я придумала отслеживать дальнобойщиков в кемпингах, рации использовать. Придумала, как проще машину ночью на трассе останавливать, как из кабины водителей выманивать. С мужиками ведь просто, — усмехнулась она, но эта усмешка вовсе не походила на усмешку женщины, знавшей все тонкости мужской натуры. — Увидели ночью на трассе женщину у заглохшей машины, вот и проявляли сочувствие. Я всегда первой стреляла…
— И что вы при этом чувствовали?
— А ничего, — пожала плечами Светлана. — Ничего, кроме желания быстрее у них все деньги выпотрошить. Деньги — это сила и власть, это возможности, это настоящая жизнь.
— Даже если при этом вы отняли за них чужие жизни?
— Меня никто никогда не жалел! — огрызнулась Светлана. — Почему я должна?
— И вам в голову не приходило, что у них есть дети? Есть жены!
— Вы что, не услышали? Меня никто не жалел!
— Это очень странная логика.
— А у меня другой нет. Я жить хотела — хорошо, без нужды, без вечных подсчетов, хватит ли на то и на это! — почти выкрикнула Котельникова. — Вы знаете, что такое жить с человеком, который у вас зарплату забирает? Который вам на хозяйство выдает под расписку, а потом чеки требует за каждую покупку? А у вас дочка маленькая, вы хотите ей мороженое купить сами! Вы, как мама, а не он, как отец?
— Сергей обижал Милану? — спросила Полина, и Котельникова чуть сбилась, замешкалась:
— Нет. Он ее пальцем не трогал, любил очень. Все у нее было. Но я-то хотела сама, сама ее баловать, понимаете?
— Он бил вас на ее глазах?
— Что? Нет, совсем нет, никогда! Она и не знала…
— А как вы ей объясняли, что случилось? Насколько я поняла, бил он вас жестоко, до серьезных травм. В пять-семь лет ребенок уже видит это.
— Да какая разница, что я ей говорила, — скривилась Светлана. — Упала, ударилась — не помню… Но он никогда при Милане руку на меня не поднимал. Она ничего не знала.
— Все она знала, все понимала, — сказала Полина, вспомнив один из допросов Миланы, на котором та открытым текстом рассказала, за что конкретно так ненавидит мать. — Видела, понимала и презирала вас за это. За то, что терпите, молчите и, главное, не уходите. Уже в семь лет она не хотела жить так, как вы. И наказала вас за это.
