Откуда-то из глубины дома раздался крик и топот, под ноги Баси с завыванием выскочила полосатая кошка, в зубах которой торчало кольцо сушеной домашней колбаски. Кошка заметалась в поисках выхода и юркнула под французскую софу. Следом выбежала пухлая рыжая девка в домотканой сорочке и клетчатой юбке. В руках у нее была метла. То была Марыся, единственная служанка пани Эльжбеты, совмещавшая обязанности горничной, стряпухи и прачки.
-Ой, мамочки, где эта падла, - завопила она, оглядываясь в поисках спрятавшейся кошки. Но, встретившись глазами с паном Матэушем и Басей, стоявшими с улыбками посреди комнаты, тоже заулыбалась.
-Пани Эльжбета,- что есть мочи прокричала она, - Наша паненка приехала.
-Кошка там, Марыся,- спокойно проговорила Бася, указав служанке на софу. – Но, думаю, колбасу она уже съела.
Марыся, верная обязанностям хранительницы домашнего очага и его припасов, ринулась к софе, и стала помелом лупить по атласной обивке.
-Брысь, брысь, торба ненажэрная. Ужо я табе.
На дикие вопли прислуги наконец-то вышла хозяйка дома. Она была невысокой, стройной женщиной в летах, сумевшей сохранить остатки былой красоты и гордую осанку. Платье на ней было простое, серого цвета, без кринолина. Спереди был повязан передник с большим карманом. Узкие рукава пани Эльжбета засучила до локтя, чтобы не испачкать в кладовой. На ее густых, пшеничного цвета, волосах, красовался белый ситцевый платок, как у деревенских холопок.
Увидев, что Марыся творит с ее драгоценной софой, пани Эльжбета, не долго думая, залепила той звонкую оплеуху.
-Дура, что делаешь?! Вон отсюда.
-Так ведь кошка…,- оправдывалась Марыська, держась рукой за щеку, которая стала пунцовой.
-Пошла вон, я сказала.
При всей хрупкости и женственности пани Эльжбеты, повадки и нрав у нее были как у прусского гренадера.
Служанка выбежала из комнаты, волоча за собой метлу.
- День добрый, пани Эльжбета,- поздоровалась Бася.
-Добрый, добрый, - процедила сквозь зубы Бжезинская, еще не успокоившаяся после нахлобучки, сделанной служанке. – Как доехала?
-Спасибо, пани, хорошо.
Пани Эльжбета подставила для поцелуя щеку, и Бася приблизилась к ней , едва касаясь губами ее бледной кожи.
-Я бы обняла тебя, Басенька, да боюсь, что передник испачкаю. Ты только с дороги, и вся в пыли. А мне в кладовую опять надо. Еще не все сыры развесила. Ты иди к себе, а я после Марыську пришлю, она тебе воды наберет в корыто, помоешься.
Девушка натянуто улыбнулась. Ни радости, ни тепла от возвращения она не почувствовала в голосе хозяйки дома. Пани Эльжбета рассеяно потрепала ее по щеке, как это делала с дворовыми собачками, и устало вздохнув, ушла. Пан Матэуш, стоявший молча возле племянницы, обнял ее за плечи, и поцеловал в висок, щекоча усами нежную кожу.
-Ну , иди, ясонька. Переодеться надобно. Да приляг, отдохни с дороги. Наговорится после успеем.
Первая радость от возвращения домой померкла, заглушенная равнодушным приемом пани Эльжбеты, и, Бася подумала, что если бы она и вовсе сюда не вернулась, оставшись в пансионе или задумала постричься в монашки, то ее отсутствия никто бы и не заметил кроме дядьки Матэуша. Погладив его по плечу и чмокнув небрежно на последок в щёку, Барбара взяла дорожный чемоданчик и пошла в свою комнату, что была в самом конце коридора, разделявшего дом на две половины: жилую и хозяйственную.
В комнате царил идеальный порядок и тишина. Ничего лишнего в обстановке, что могло бы придать уют и теплоту покою, где должна жить молодая девушка, не было. У стены стояла узкая деревянная кровать, застеленная домотканой каппой в зеленую и желтую клетку, рядом на стене висело распятие. Стены не имели обивки, а были просто побелены мелом, на окошке, за батистовыми вышитыми шторками, стоял горшок с красной геранью. В углу был маленький столик с льняной скатертью, выполнявший роль письменного и туалетного, над ним кто-то пристроил овальное зеркало в резкой раме. Возле большого куфра стоял стул. От окна до двери полосатой дорожкой стелился самодельный разноцветный половичок. Вот и все. Никаких изысков, просто и бедно, как в селянской хате.
Бася устало поставила чемоданчик возле стены, сняла шляпку, бросив ее на спинку стула. Только взглянув на кровать, что так и манила ярким покрывалом, она поняла, как устала за те дни, что добиралась в Мостовляны. Разобрать чемодан она успеет позже, решила она, сначала необходимо выспаться, отлежаться на мягкой домашней перине, после жесткого монастырского матраса, набитого соломой, от которого по утрам ныла каждая косточка.
