Бася положила на стул дорожную накидку и унылое платье, в котором проходила последний ученический год, решив, что отдаст его на тряпье Марыське; с горем пополам удалось расшнуровать тугой корсет и нижние юбки. Голова чесалась от осевшей на волосах пыли, и она распустила две толстые, шириной в девичье запястье, черные косы, достававшие до поясницы. Волосы Баси были ее гордостью. Ни у кого из девочек в пансионе не было такой густой, длинной, блестящей под лучами солнца то красноватым, то синевой, шевелюры. Бася подбежала к куфру и, открыв тяжелую крышку, перегнулась, достав из-под стопки белья, деревянную резную шкатулку, в которой хранила свои сокровища - мамино ожерелье из речного жемчуга и серебряный православный крестик, которым ее крестили родители. Это было так давно, вспомнила она, в другой жизни, где не было не печали, ни смерти. Безмятежное время, которое, думала она тогда, ни кончится никогда.
Крестик потемнел и запылился. Он лежал в шкатулке восемь лет, с того дня, когда пан Матеуш завел Басю в костел к ксёндзу Брылевскому и тихим голосом попросил окрестить дитя в католическую веру. Обряд провели быстро, без гостей и застолья. Крёстными стали дядька и пани Эльжбета. Маленькая Бася, выйдя из костела, разглядывала новый крестик, что висел у нее на шейке, а потом неожиданно поинтересовалась:
-Почему такой? Я хочу свой.
-Нельзя,- ответила пани Эльжбета.
- Он мне не нравится.
- Нельзя, говорю.
-Ну, почему? - заныла девочка. -Они почти одинаковые!
-Тихо,- прошипела жена пана Матэуша, встряхнув Басю за плечо. Ей не хотелось, чтобы их кто-нибудь услышал.- Будешь носить этот крест, а тот мы выбросим. Он все равно не настоящий.
Бася долго тогда плакала. Она не хотела, чтобы ее блестящий крестик выбросила эта злая женщина, потому что мама одевала его ей, когда они ходили в церковь. Он был ей дорог, как и нитка жемчуга, который она носила с собой в тряпичном мешочке, не выпуская из рук ни на минуту, а ложась спать, долго перебирала неровные серебристо-желтые жемчужины, вспоминая маму.
Тем же вечером после крещения, когда Бася лежала в кровати, пан Матэуш принес ей резную шкатулку из красного дерева, обшитую внутри мягким зеленым войлоком и сказал:
-Это тебе, моя ясонька. Храни в ней, что захочешь. Можешь оставить себе крестик и бусы. Если они будут в шкатулке, ты никогда их не потеряешь. Но, - дядька погрозил пальцем, - ты должна мне пообещать, что с завтрашнего утра станешь учить на память Pater Noster, Ave Maria и Angelus.
Благодарная, что у нее останутся ее сокровища, Бася, готова была пообещать дяде что угодно.
С той поры она берегла шкатулку, как зеницу ока, пряча в ней от тетки и любопытной прислуги, маленькие детские тайны. За восемь лет шкатулка наполнялась куриными перьями, осколками цветного стекла, сломанными катушками от ниток, обрезками шелковых лент и лоскутками ткани – в общем, всяким мусором, который по мере взросления она перебирала и выбрасывала. Только две вещи, которые она берегла, лежали в шкатулке всегда – ожерелье и крестик.
Застыв посреди спальни, она смотрела на них, раздумывая, которую из вещиц взять в руки. Поколебавшись немного, выбрала жемчужную нить. Подойдя к зеркалу, одела ее на шею, обмотав в три ряда, и залюбовалась своим отражением.
Распущенные волосы покрывали ее грудь и плечи черным блестящим плащом, бледность от усталости придала лицу, всегда смуглому и цветущему, легкий налет таинственности, из веера пышных густых ресниц глядели в зеркало темные глаза, кончики которых слегка приподнимались к вискам. Голубоватые тени, что залегли под ними, делали лицо старше и грустнее, чем обычно. Мать настоятельница говорила, что ее глаза похожи на бездонные колодцы, взглянув в которые, можно потерять душу. В них и правда, можно было потеряться, стараясь разглядеть зрачок, который почти сливался с радужкой.
Бася спустила с плеч тонкие шлейки батистовой сорочки, провела рукой по пряди волос на груди и слегка поправила ожерелье, блеснувшее холодным серебром в тусклом свете уходящего дня. Сейчас, даже самой себе она показалась невероятно красивой и загадочной, словно вилия, той порочной, манящей красотой, которая заставляет путников, увидевших ее, забыть обо всем на свете, шагнуть в омут к своей погибели.
«Матка Боска, видела бы меня сейчас сестра Беатриса. Я бы всю ночь лежала на полу перед алтарем распластанная, читая вслух Отче наш », - с мстительным удовлетворением подумала Бася, разглядывая отражение в зеркале.
Она уже собралась лечь на кровать, чтобы успеть вздремнуть до ужина, как вдруг со стороны сада, что окружал дом полукругом , раздался конский топот и громкое гиканье. Звуки донёс легкий ветерок, что врывался в спальню через полуоткрытые створки окна. Бася спрыгнула с кровати и отдернула шторки, выглянув во двор.
