Наискосок, через сад, сбивая с яблонь и вишен распустившийся бело-розовый цвет, скакал всадник на высоком вороном жеребце. Конь несся галопом, легко, словно ласточка, перемахивая через плетеные изгороди, что поставил в том году пан Матэуш, желая отделить плодовые деревья от огорода и цветочных клумб.
-Эге-гей! – звенел голос ездока , подгоняющего коня.
Бася, как зачарованная, глядела на это зрелище. Лошадь взяла последнюю преграду, и оказалась во дворе дома, случайно угодив в одну из клумб пани Эльжбеты. Из под копыт в разные стороны полетели комья земли и стебли смятых тюльпанов.
Всадник был одет в безрукавку с венгерским галуном поверх белой рубахи, на бедрах красовались лосины горчичного цвета, заправленные в сапоги с высоким голенищем, начищенные до зеркального блеска. Голову украшала островерхая шляпа с высокой тульей, на манер тех, что носят тирольцы. Сбоку, за ее околышем , торчало перо, придавая шляпе франтовской вид.
«Он либо дурак, либо пьян в стельку»,- пришла к заключению Бася, высунувшись еще больше из окна, чтобы разглядеть лицо наглеца, осмелившегося испортить хозяйский цветник. Тень от продолговатого козырька падала ему на глаза и нос, надежно скрывая черты от любопытного девичьего взора. Не прошеный гость понукал лошадь, которая вертелась на месте, облюбовав зелень на клумбе, и никуда не хотела уходить. Вид здоровенного жеребца, поедающего труды пани Бжезинской, и мысль о том, как она будет сокрушаться, когда обнаружит разоренную клумбу, вызвал у Баси приступ веселья. Она громко засмеялась.
Мужчина, оставив в покое животное, поднял вверх голову, в сторону Басиного окна, заинтересованный источником смеха. Его лицо застыло, а глаза, цвет которых она не могла видеть с такого расстояния, широко распахнулись. Медленно, не отрывая взгляда от картины, что ему открылась, он склонил голову в легком поклоне и снял шляпу.
Бася отпрянула от окна, как ошпаренная, и резким движением задёрнула шторки. До нее лишь теперь дошло, что смог увидеть тот, кто таким странным образом пожаловал к ним во двор. Схватившись руками за вспыхнувшие от стыда щеки, она с размаху бухнулась на кровать и зарылась головой под подушку.
«Матка Боска, Езус Мария! Так опозорится! - шептала она, зарываясь еще глубже в перину.
То был один из Яновских, графских сыновей, догадалась Бася. Старший или младший, она не могла бы определить точно, поскольку близко их не знала, и не встречала несколько лет. Была еще сестра, ее одногодка, но и ее Бася плохо помнила. Графское семейство в Мостовлянах, их родовой вотчине, постоянно не проживало, предпочитая скучной, однообразной жизни в провинции, интересную жизнь в Варшаве и Париже. Старый граф Болеслав посещал угодья несколько раз в год, приезжая летом или осенью в разгар охотничьего сезона. Графиня и дети бывали в Мостовлянах и того реже. Делами поместья, сбором налогов и податей, землями, отданными в пользование мелкой шляхте и крестьянам, после февральского Манифеста, ведал и полностью распоряжался управляющий графа, верный и преданный пан Матэуш Бжезинский.
Сколько не старалась Бася, так и не смогла сомкнуть глаз. Она провалялась на кровати до самого вечера , терзаясь мыслями о легкомысленности своего поступка; о том, что, вероятно, завтра в поместье Яновских каждая кухарка будет трепать ее имя; что дядя сгорит со стыда, когда ему расскажут «добрые люди», как она, забыв о строгом воспитании в пансионе, только вернувшись из Вильно, продемонстрировала свои прелести графскому сынку. Бася тревожно прислушивалась к каждому скрипу, каждому голосу в доме, стараясь определить, остался ли молодой Яновский в доме управляющего на ужин или сразу уехал. Ей чудилось, будто под окном спальни, она слышала осторожные шаги, хруст сломанных веток жасмина и глухие звуки, которые могла производить лошадь, ступая копытами по мягкому дерну, устилавшему землю вокруг дома…
«Если он тут, я ни за что не выйду к столу, - твердо решила она. – Скажу, что больна, что устала и хочу спать, что ноги отнялись, наконец. Не станет же дядька меня силком из постели тянуть к столу».
Она несколько раз вставала и на цыпочках, крадучись по спальне, приближалась к двери, прикладывала ухо к замочной скважине, напрасно надеясь расслышать хоть что-нибудь. Потом опять ложилась на кровать. Только когда наступили сумерки и комната погрузилась во тьму, она, затаив дыхание, отважилась выглянуть из окна. Во дворе было тихо. Ни лошадиного ржания, ни голосов не было слышно, лишь в зарослях жасмина, росшего у стены дома, монотонно трещали цикады.
У нее немного отлегло от сердца. Успокоив себя мыслью, что сегодня не придется больше столкнуться со свидетелем своего позора, Бася наощупь нашла на столике гребень, и заплела распущенные волосы в косы, уложив их на голове в форме короны.
