Пани Эльжбета, привыкшая к редким визитам Баси на время коротких каникул, пережила нынче днем тягостное ощущение чужого присутствия в доме. Она осознала, что девчонка вернулась навсегда, и теперь будет каждый день маячить у нее перед глазами. Увидев, как она выросла за последний год, как поменялись ее черты и формы, утратив подростковую угловатость, пани Эльжбета поняла, что недалёк тот час, когда Басю нужно будет выдать замуж. Она искренне желала, чтобы жених нашелся как можно раньше, чтобы избавится полностью от обязательств опеки, навязанных ей мужем, когда он привез в их дом эту малявку. Но кто может посвататься к паненке, пусть она и хороша лицом, и образована, если у нее нет приданого? Дурак ее, Матэк, раз спустил деньги на пансион. На них можно было купить хороший надел земли и справить пасаг для Баси, и еще осталась бы копейка, чтобы обновить мебель в доме, поменять ковры да купить новую бричку. Теперь же, когда деньги были у бернардинок в Вильно, а Бася вернулась в ее дом, пани Эльжбета серьезно волновалась, что ее муженек запустит лапу в маленький, обшитый жестью, сундучок, в котором она хранила несколько толстых пачек царских ассигнаций и стопки старинных злотых, бывших частью ее приданого. Она смолоду сохранила монеты для своих детей, а бумажные деньги копила, экономя на любой мелочи. Смирывшмст с мыслью к тридцати годам, что потомства ей не дождаться, пани Эльжбета, стала собирать деньги в надежде когда-нибудь построить новый каменный дом, и переехать из «этого деревянного хлева», как она презрительно называла дом, в котором она жила со дня свадьбы. Проблема, как найти мужа бедной родственнице, легла на ее плечи тяжким грузом, как только Бася переступила нынче порог веранды.
Испортил, и без того мрачное настроение пани Эльжбеты, молодой пан Станислав, загубивший большую часть дорогих голландских цветов, что она берегла ото всех, старательно выкапывая маленькие бульбинки каждое лето, а потом опять сажала по осени в землю. Попадись он ей под горячую руку, пани Эльжбета огрела бы высокородного шляхтича колом, стоявшим в сенцах, которым Марыська свиньям кашу мешала.
Выплеснув, наконец, хоть малую толику той горечи, что накопилась у нее на сердце, пани Эльжбета, почувствовала себя лучше. Она видела, как лицо пана Матэуша исказилось от гнева. Он грохнул кулаком по столу с такой силой, что домашнее вино, налитое в кубок, расплескалось по белой скатерти, а тарелки на столешнице подскочили со звоном. В углу тихо ахнула Марыся, и только Бася, сидевшая рядом с дядькой, спокойно взяла в руку ломоть хлеба, выпавший из тарелки, и положила его назад.
- Цыц, баба! – взревел пан Матэуш. – Коль ты чем не довольна - держи это при себе. А Баську мою не трогай. Матэуш Бжезинский не последний человек в губернии, чтобы не выдать свою племянницу замуж как положено, когда придет время. Будут ей и заречины, и свадьба, и приданое достойное. Главное, чтоб человек достойный посватался, да чтоб она его любила. За гроши не тревожься, пани. Не трону твои пенёдзы.
Пани Эльжбета больше ни сказала ни слова, зная по опыту, что в такие моменты с мужем спорить бесполезно, только глаза ее вспыхнули подозрением при мысли, что муж что-то задумал, а она об том не знает. Она выпрямила гордо спину, вздернула подбородок и вышла из-за стола с видом отвергнутой королевы.
-Дядечка, я тоже пойду к себе,- промолвила тихо Бася, вытирая руки ручником, что подала ей Марыська.
Пан Матэуш хмуро глянул на племянницу, и положил ей на плечо тяжёлую руку, удержав на месте.
-Погоди, душа моя. Выйдем на крылечко. Ночка такая теплая, подышать мне захотелось воздухом. Задыхаюсь я тут.
Ночь и вправду была тихая и теплая, что редко случалось в начале мая, когда зацветали сады. Взошла полная луна, озаряя призрачным серебристым светом верхушки деревьев. Белый кипень цветов, распустившихся за считаные дни, покрывал голые ветви яблонь, груш и вишен, превращая кривые неказистые деревца в воздушное покрывало, сияющее призрачной, пенистой пеленой в лунном свете. Воздух был неподвижен, пропитан ароматам черёмухи, что росла позади дома. Протяжно, чередуя длинные трели с коротким, в зарослях жасмина запел соловей.
Пан Матэуш, облокотился о перила крыльца и раскурил трубку. Он прислушивался к ночным звукам, наслаждаясь первыми спокойными минутами за весь прожитый день. Подле него на ступеньках пристроилась Бася. Она тихо сидела, закутавшись в шаль, глядя в пустоту. Безмерная нежность затопила сердце старого шляхтича при виде тонкой сгорбившейся фигурки. Он любил ее, ясоньку, как свое родное дитя, и каждый раз, видя, как милое личико морщится от обиды, как дрожат губы, а в глазах стоят невыплаканные слезы, пан Матэуш сжимал зубы от злости на жену. Почему она, в душе которой от бога должны быть любовь и доброта к детям, потому как она женщина – ну почему она так и не смогла привязаться к сироте? Он тяжеко вздохнул.
