Кучер неодобрительно покачал головой, бормоча себе под нос о том, что грех так говорить о доме божьем, сел на козлы, щелкнул кнутом, и пара каурых лошадок тронулась в путь, увлекая коляску по улицам Вильно, старинной столицы Великого княжества Литовского. Бася с облегчением откинулась на спинку сиденья, расправила складки суконной юбки, чтобы не мялись в дороге, поправила шляпку на голове, туже перевязав ленты под подбородком и раскрыла кружевной зонтик, который подарила ей пани Эльжбета, жена дядьки, на прошлогодних летних вакациях[4]. Майское солнце стояло в зените, припекая нещадно. От слепящих лучей девушка невольно щурилась, в душе надеясь, что за ту неделю, которую она будет в дороге до Мостовлян, имения графов Яновских, ей удастся уберечь лицо и шею от весеннего загара, быстрого и въедливого, от которого потом не поможет избавится ни одна молочная сыворотка. Монашки строго оберегали молоденьких паненок, отданных им на обучение, от солнца, сохраняя их тон лица белоснежным , потому что холеность рук и меланхоличная бледность были важными атрибутами внешности благородных шляхтянок. Ни одна из старшеклассниц не ходила по двору в солнечный день без широкополой шляпы и зонтика, на руках всегда были одеты перчатки, а глухой воротник платья надёжно защищал плечи и декольте от загара. Но как бы не старались монахини, как бы сама Бася не желала быть светлолицей, томной девой, тон ее кожа даже без загара, была смуглее большинства ее товарок.
«Матэк, ты только взгляни на девочку , - возмущалась панна Эльжбета, когда пан Бжезинский только привез девочку к себе в дом и показал жене. – Она же черная, как цыганка. Разве ж она дочь Марыли? Что она смотрит на меня своими глазищами, такими и сглазить не долго». Бася помнила, как ей захотелось тогда вырваться и убежать далеко-далеко, как давилась невыплаканными слезами от обиды на женщину, которая, не зная ее совсем, невзлюбила с первого взгляда. В представлении пани Эльжбеты дети должны были быть светловолосыми, кудрявыми, розовощекими, с голубыми глазками, как маленькие Яновские, или как херувимы в костеле святого Франциска, которыми она любовалась каждую воскресную мессу, поднимая глаза к нефу. Обличие племянницы мужа не вписывалось в созданный ее воображением идеальный образ ребенка, и каждый раз глядя на девочку, пани Бжезинская испытывала раздражение и досаду, что ей навязали это чужое, некрасивое и злое, как дикая кошка, дитя. Она не хотела принять в сердце ту, чье лицо и фигурка так разительно отличались от ее собственного лелеемого годами образа ребенка, которое она молила у бога для себя и мужа, и которому не суждено было родится.
-Почему я должна ее любить, Матэк? - всякий раз принимала она защитную стойку, как только муж начинал ей выговаривать за плохое обращение с племянницей.- Бог не дал нам своих детей, как я ни молилась. Но и чужого мне не надо. Может, будь она похожа на твою сестру, я бы смирилась и со временем ее полюбила, но она другая, и моя душа к ней не лежит. Нет, не могу, извини…
