От неприятных воспоминаний аккуратный маленький носик Баси сморщился, изогнутые черные брови сошлись на переносице, образую «галочку». Она отодвинула их подальше в потаенные уголки памяти, где хранила все, что причиняло ей боль и беспокойство. Что бы там не думала и не говорила пани Эльжбета, она , Барбара, больше не была наивной девчушкой. Зеркальце, что носила она с собой в глубоком кармане юбки, отражало год за годом меняющиеся черты ребенка, подростка, и, наконец, юной девушки. Ну и пусть, она не была светловолоса, зато волосы имела темные и гладкие, как соболий мех, а глаза становились такими черными, что зрачка не было видно, а губы- яркие и пухлые-, их даже кусать не надо было, чтобы придать цвет. Природа щедро одарила ее лицо яркими красками, словно кистью расписав каждую черточку, каждый изгиб, и не потому ль выходя на прогулку в город вместе с другими воспитанницами, Бася Беланович, видела, как на нее оборачиваются и смотрят молодые мужчины, как в глазах загорается искра восхищения ее гордой осанкой, выразительной не славянской красотой. Монахини, идущие в сопровождении, которым давно надлежало отринуть от себя все земное и беспокоится только о спасении собственной души, тоже видели то внимание, что мужчины проявляли по отношению к Барбаре и другим старшим ученицам пансиона, которые вошли в пору расцвета первой девичьей красоты. От того и ходили девушки строем, попарно, а впереди и сзади шли две монахини, скромно прятавшие руки в широких рукавах сутан. Сопровождавшие сестры замечали многое: кто из паненок улыбался мужчинам, кто позволил «стрельнуть глазом», которая из них обернулась. Замечали кокетливые полуулыбки в уголках губ, взмахи ресниц, стыдливое хихиканье в ладошку, зажимающую рот, вздохи разочарования, жеманство. Эта суета в неокрепших душах пресекалась на корню. Молитвы в келье, хлеб и вода - срок наказания определяла мать-настоятельница. После жесткой встряски, провинившаяся пансионерка редко осмеливалась оторвать глаза от кончиков туфлей. Главное, и важнейшее правило, которого придерживались воспитательницы-бернардинки гласило, что мирские страсти, бушевавшие за стенами монастыря ни коим образом не должны потревожить покой и тишину святой обители, чтобы девочки, за которыми они присматривали и воспитывали годами, покидали монастырский пансион такими же чистыми духовно и физически, какими их приняли сестры на воспитание.
Настоящим испытанием для монахинь стали расквартированные в городе русские офицеры Виленского кавалерийского полка, свободно гуляющие по улицам, сидящие на скамейках в парке, или гарцующие на лошадях. От их настырного внимания невозможно было укрыться. Стоило только выйти за ворота монастыря, и они были тут как тут. Мужчины в расцвете лет, несущие службу на чужбине, большинство из которых были холосты, воспринимались монахинями чуть ли не дьяволами во плоти. От них можно было ожидать любого подвоха. По воскресеньям, когда благочестивые горожане спешили к службе в собор святой Анны и стоящий позади нее костел святых Франциска и Бернарда, офицеры парами, а то и поодиночке прогуливались по соборной площади. Их благородия делали вид, что изучают особенности архитектуры, на самом же деле, они пялились на прихожанок, замужних и на выданье-любых, чья красота и стать привлекали внимание скучающих волокит. Особым шиком считалось добиться внимания какой-нибудь пани, на что даже заключались пари. Способы «понравится» избирались разные, начиная с невинных улыбок и обмена взглядами вплоть до протянутой руки, когда объект пари выходил из коляски, цветов с визиткой и назначения рандеву. Тут, кто во что был горазд.
Жалобы в городскую ратушу и полковому командиру на недостойное поведение русских офицеров сыпались как из рога изобилия. Недовольной стороной по понятным причинам выступали мужья, отцы и женихи, зато пани и паненки, хоть и делала оскорблённый вид, мысленно трепетали от внимания, проявленного их personne[5] .
Особо пристальному вниманию офицеров подвергались воспитанницы католического пансиона. Девиц буквально «расстреливали» взглядами, потому монахиням, сопровождавшим их на прогулки и на мессы, строго было приказано следить, чтобы ни одна овца, ни дай бог, не отбилась от стада, не испытала греховного желания поддаться искушению завязать интрижку.
Коляска быстро катила по Замковой улице в сторону городских ворот. Это была древнейшая и красивейшая улица Вильно, соединявшая Верхний замок с ратушей. Здесь жили самые богатые и важные горожане. Цокольные этажи домов занимали дорогие магазины, ювелирные мастерские, рестораны. Яркие вывески приглашали посетителей приобрести меха, французские и итальянские ткани, фарфор. За стеклами витрин размещались самые известные швейные и шляпные мастерские. Вдоль магазинов прогуливались пары, бегали разносчики газет, женщины-лоточницы предлагали купить цветы. В кадках, выставленных на тротуар, росли стриженные кусты сирени, гортензии и будлеи.
