После работы нас закроют по камерам. Тесно и скучно. Из моей «каюты» видно маяк: красный фонарь ночью. Дальше, метров триста, Германия.
Начальник корпуса вызвал меня к себе. Не знаю, чья идея (его или кто-то советовал), чтобы убедить к возвращению на родину. Он показал, как забронировал мне билет до Москвы. Я отказался. Ясно, что вернут во Францию. Уже не впервые возвращали. Затем тюремщик разговаривал с румыном. И тоже забронированный билет. Румын благодарил и сиял от счастья. Еще бы – слетает на выходные, а потом обратно. Румыны в Европе. Границы открыты, безвизовый режим. Счастливый румын хвалился мне фотоальбомом.
– Где это? Что это? Багдад? – Брюссель.
– А тут? Африка?
– Рим… Я был везде. Я видел жизнь.
– Странно, что в твоем «везде» нигде не мелькает белая рожа.
Фото Бухареста выглядело невзрачно. О, эти висячие троллейбусные провода! И куда ты, румынский друг, намылился? Там, ей богу, от тоски на этих же проводах вздернешься!
Я пребывал в угрюмом настроении. Предстояла смена страны. Опять все заново. Звонки разрешались, но я забыл номера товарищей. Учил, заучивал, зубрил – и забыл. Конечно, на свободе спишемся по интернету. Вероятно, встретимся. Не исключено, что посетим очередную страну. Сухопутное пиратство.
Однажды грузин позвал в свою камеру. Ведь меня ждали снаружи. Дело в том, что его камера с выходом на сторону, где часто перекличка с вольными. Не всем позволяют «свиданку». Ко мне пришли Чифир и Малая. Меж нами метров триста. Я на третьем этаже. Справа, сквозь решетку видно приемную беженцев. Помнится, сюда поначалу мы пришли. Мои гости у ворот. За ними дорога, по которой проезжали машины. Далее, горка, на ней ж-д. Бывало, с грохотом проносились поезда.
– Где Ежик? – кричал я. Иначе не услышат. – В больнице.
– Наркологической? – Не слышно!
– Какая, спрашиваю, больница? Наркологическая?
– Нет. Уже психиатрическая. «Крышу» сорвало.
– Нас не пускают на «свиданку». Тебе не передают продукты.
– Это, наверное, чтобы лучше работал.
Вскоре их прогнал тюремщик. Мой голос охрип. Я вдруг заметил, что уже весна. На лице ощутил улыбку. Впервые за все время тут улыбнулся.
Я писал повесть с названием «Чужакам тут не место!». Еще сочинял стихи. Тень решетки, случалось, отвлекала и напоминала, что взаперти. А мой, советский брат, грузин, в соседней камере писал то, чем перво-наперво займется на свободе. Его на днях депортируют в Рим. Там сразу воля. Итальянцам нелегалы до лампочки. В их макаронах едва ли кто останется.
– Пойду на озеро. – Грузин прикусил ручку, задумался. – Нет… Вначале возьму дозу… И на озеро… Нет… Лучше две дозы.
– А бабу? Забыл про бабу. – Зачем? У меня доза.
Грузина уведут рано утром. Его койку займет молодой литовец в деловом костюме, прямо-таки каменный офисный «зад». Пойман в таком виде. Другую одежду пока не прислали. В работе отказывали. Ведь перебинтована рука. Травма при задержании. Загвоздка в том, что обокрал дом. На втором этаже спали хозяева, а он и подельник (тоже в костюме) обыскивали и напоследок отужинали и выпили вина. «Улов» кинули в багажник машины. Затем обчистили соседний дом. Найденное пентбольное оружие не помещалось в рюкзак. Ствол снаружи. И вот оба вернулись к машине. Уже рассвет. Полисмены выследили их с овчарками. Теперь в засаде. Все потому, что предыдущие потерпевшие жильцы не спали, пока их обыскивали. Жильцы стеснялись объявиться и возразить. Полисмены заметили ствол оружия и без предисловий натравили овчарок!.. Отныне литовец разгневан: жалобы не принимают, адвоката не дают, в суд не ведут. Его поместили в депорт. тюрьму вместо криминальной. Лишь бы скорее выслать на родину, нежели давать срок и получать жалобы за раненую руку.
– А зачем тебе костюм? – Не подумают, что вор.
Так я жил, серо и скучно. Работа до обеда. Иногда Чифир и Малая подходили к воротам. Долго не наговоришься. То и дело прогонял тюремщик. Зато я получил свою одежду и учебник французского. Снова взялся за изучение языка. Зря думал, что на днях пригодится. Во Францию не отправят. Я серьезно заболел… Врачи настояли, чтобы меня освободили. Нежданно-негаданно. Всего лишь месяц взаперти.
Понятно, что не освободили надолго. Здесь чужой, вдобавок вредный. Чифиру и Малой рассказал о тюрьме сухо и коротко. Ведь скукота смертная. После выпитого вина прочел свои стихи. Сочиненные взаперти. Малая советовала отправить в литературный журнал.
– Еще меня у них только не хватало. Там своя мафия… Станешь знаменитым – и уже не поворуешь в магазинах. Сразу узнают.
– Зачем тогда сочинять стихи, если не предлагать их в печать?
– Исследовательский интерес. Чтобы разобраться в людях и жизни. И в себе тоже.
– Ну и как? Разобрался?
Я согласно кивнул и подумал: «Лучше бы вообще не появлялся на свет! Разве для такой жизни родила меня мать?»
