Вместо сердца у нее был клубок шерстяных ниток, иначе как объяснить, что под ребрами чесалось так, словно каждое утро она надевала колючий свитер прямо на скелет и только поверх натягивала мышцы и кожу. Про сердце Тата, конечно, шутила, пока однажды не нашла на левой стороне груди розоватый островок, похожий на ожог от сигареты. Почесала, задела ногтем – и на поверхность вылезла нить. Грубая, точно свитая из сизаля, алого цвета. Кончик нелепо торчал из зудящей ранки. «Запишись к врачу», – посоветовал муж, когда Тата показала ему нить, но ей тогда было совсем не до того: она спешила уместить их московскую жизнь в восемь коробок размером сорок на шестьдесят. Выхватывала из выбранного наугад места в квартире какой-нибудь предмет, например половник или чехол на подушку с вышитыми листьями гинкго, и выносила скоропалительный приговор: половник отправлялся в коробку, на которой синим маркером она вывела «Кухня», а чехол оказывался в мусорном мешке. Времени выслушивать воображаемых свидетелей защиты – как можно, винтаж, такой нигде не найдешь – совершенно не было, до отъезда оставалась пара дней, и только раз Тата замешкалась, глядя на любимый, но как будто неуместный теперь свитшот с монохромным снимком города и надписью «Москва похорошела, а мы – нет». Мусорный мешок разевал беззубую пасть, словно просил добавки, но Тата в конце концов малодушно постановила перевести свитшот в категорию домашней одежды и скормила его одной из коробок.
А ночью муж проснулся от какого-то мышиного шурх-шурх и застукал ее среди мусорных мешков, выставленных в тамбуре, – Тата потрошила их самозабвенно, с глазами восторженного воришки. Мешки пахли осенью и старьем – в такие московские дворники утрамбовывают скрученные временем листья цвета старческих пятен.
– Мы же договаривались, любовь моя… – В свете растекшегося по потолку желтка одинокой лампочки муж щурился по-кошачьи и выглядел постаревшим.
Оговорился спросонья и вместо «Ничего лишнего» сказал: «Ничего личного».
Тата не могла объяснить, что тот самый чехол на подушку с вышитыми листьями гинкго не лишний –
– Я, кажется, потеряла колечко, – соврала Тата.
Не хотела слышать его справедливое «всего лишь вещи».
В груди чесалось пуще прежнего. «Недоразумение», – думала Тата, рассматривая наутро красную нить в карманном зеркальце. Подхватила двумя пальцами кончик, потянула на себя – вернее, из себя, – нить поддалась, вылезла на пару сантиметров. Больно не было, только зудело так же нестерпимо. Потянула еще, надеясь оторвать, но нить просто лезла дальше и дальше. Теперь она болталась до самого пупка и щекотала кожу. Отрезать тоже не вышло. «Ножницы затупились, что ли» Махнула рукой, потом как-нибудь разберется.
По новообретенной привычке наматывая на палец пропущенную под левый рукав толстовки нить и распуская, наматывая и распуская, Тата носилась по городу: починить заедавшее колесико на чемодане, передать ни разу не использованные гантели покупателю с «Авито», поставить наконец пломбу, встретиться с тем, с кем полгода «надо как-нибудь встретиться». Время колотилось в режиме интенсивной стирки. Но между галочками в списке дел она вдруг останавливалась перед зданием, мимо которого проходила сотню раз, и впервые замечала где-то под крышей синюю мозаику с чаячьими силуэтами, или случайно сворачивала не в тот переулок и натыкалась на типографию, где подрабатывала на последнем курсе, или нарочно сворачивала не в тот переулок, чтобы взглянуть на тусклые в дневном свете окна итальянской траттории, где они с мужем отмечали первую годовщину.
В метро Тата разглядывала схему, похожую на спутанный клубок пестрой пряжи. Думала, как странно, вот, например, ей никогда не доводилось бывать на станции «Волоколамская». Или, скажем, Южное Бутово. Ничего она не знает про Южное Бутово. Ну глупо же тратить на него последний день в Москве. А еще тот великолепный костел на Малой Грузинской, лет десять собиралась на органный концерт, но так и не дошла: некогда, потом, потом… К надписи на дверях «Не прислоняться» прислонялся мужичок в медицинской маске, из-под которой смешно топорщилась борода. Когда вагон трогался, его чемодан по одной и той же траектории скатывался с места, и мужичок раз за разом в последний момент успевал схватить его за ручку и подтянуть обратно. Но стоило поезду выровняться, мужичок отпускал чемодан, чтобы на следующей станции снова его поймать. Наматывая нить на палец, Тата завороженно следила за чемоданом, который скользил по полу сизифовым камнем, и представляла, что чемодан тянет назад не по закону физики, а из-за желания вещей внутри остаться на прежнем месте.