В «Люди как люди» Тата, как обычно, заказала коктейль номер четыре: эспрессо и разбавленный вишневый йогурт – и села за стойкой. Ее место –
Ксюша опоздала, зачем-то принесла ирисы.
– Мы же улетаем завтра… К чему…
Ирисы пахли жвачкой, Тата готова была поклясться, что жвачкой – розовым орбитом, который они за школой делили на двоих, чтобы перебить запах сигарет. Ирисы тоже отправятся в мусорный мешок, думала Тата, к мозаике, типографии и тусклым окнам траттории, и время скрутит их лепестки. Вазы не нашлось, дали пластиковое ведерко из-под йогурта. Тата смотрела на студента: тот читал невнимательно, постоянно отвлекаясь на залапанный экран телефона. Красная строка книги – красный восклицательный знак новости. Нить резала палец. Коктейль в этот раз показался каким-то кислым. Никогда не пробовала других – и ведь не попробует, даже если окажется здесь вновь. Когда – когда-нибудь. Любой вопрос, начинавшийся со слова «когда», вызывал спазм в горле. Ксюша дырявила молчание постукиванием стика о липкую столешницу.
«А в Берлине до сих пор можно курить прямо в барах», – напишет ей Тата через месяц, но не отправит.
Прощались в центре «Китай-города», разъезжались в разные стороны, пропустили два поезда.
– Люди, наверное, думают, что кто-то из нас умирает, – рассмеялась Ксюша.
Тата не заметила, как нить где-то зацепилась. Пристала ли к пуговице на джинсовке случайного пассажира метро, застряла ли между «осторожно» и «двери закрываются», закрутилась ли мертвой петлей вокруг одного из Ксюшиных браслетов. Нить тянулась за Татой по всему городу, вилась вслед по улицам, сквозь дворы многоэтажек, путалась в деревьях, связывала намертво фонарные столбы и водосточные трубы. Прохожие спотыкались, а машины грязными колесами прижимали ее к асфальту. Подслеповатая уборщица, что приходила мыть подъезд на проспект Мира, приняла красную нить за следы крови.
Нить разматывалась до Шереметьева, мешалась чемоданам по всему терминалу D, тянулась через рамки металлоискателя, вверх по эскалатору, к гейту номер тридцать два. В самолете, пахнущем нагретой резиной и антисептиком, Тата впечаталась спиной в кресло, зажмурилась, как всегда на взлете, и думала, что вот сейчас клубок внутри наконец распустится, нить натянется до предела, лопнет, и все закончится. Нащупала влажную ладонь мужа на подлокотнике – тоже не поклонник перелетов, сжала, почувствовала рывок. Боинг набирал высоту, но красная нить растягивалась и растягивалась. Не рвалась. Чертила маршрут Москва – Берлин.
Поселились на время в крошечных апартах в турецком районе, учились говорить
Муж повторял: «Вырвались». Предпочитал не замечать, что красная нить держит на привязи. Тата тоже училась не замечать, только вот каждый раз, глядя на часы, машинально переводила время на московское: плюс один.
А время по инерции колотилось в режиме интенсивной стирки. Тата носилась по городу: распечатать ворох казенных немецких слов в копировальном центре, успеть на просмотр двух квартир за день – в восточной части и западной, – сдать бутылки из-под лимонного пива в автомате супермаркета, который по московским меркам – все помечалось теперь «московскими мерками» – закрывался слишком рано, а утром – снова на просмотр. Восемь коробок размером сорок на шестьдесят приехали по земле и отсыревали на складе в ожидании дома. Нить вилась за Татой следом, цепляясь за велосипедные цепи, контейнеры Красного Креста, от которых несло прелым тряпьем, за щиты с рекламой дезодоранта, словно призванного в воображении прохожих перебить запах. Змеилась между ножками плетеных кресел, расставленных перед турецкой кондитерской, у которой Тата сворачивала к метро, налипала на башмаки стариков, потягивающих алый чай из армудов, и те сослепу путали нить со шнурками. Кровяными сгустками нить овивала дорожный знак