— Ну что я! простодушно проговорила она. — И умерла-бы, такъ не большая была бы потеря. Хотлось вотъ только дтокъ-то на ноги поставить, ихъ отъ горькой доли спасти хотлось. Я-то о себ тогда и не думала, обтерплась.
Онъ удивлялся этой самоотверженной любви и думалъ: «вотъ настоящая мать! только материнское чувство и можетъ дать силы на такой подвигъ».
Но въ другой разъ онъ слышалъ простой разсказъ одного студента; студентъ разсказывалъ о сестр своего товарища, которая, кончивъ курсъ въ институт, пошла въ сельскія учительницы и вотъ уже четвертый годъ живетъ въ глуши, терпитъ и холодъ, и нужду, сама стряпаетъ, шьетъ, стираетъ свое блье и ни жалобы, ни упрека на свою судьбу.
— Я налюбоваться на нее не могу, что за энергичная женщина изъ нея вышла, замтилъ студентъ. — Вся отдалась ребятишкамъ, народу и ни разу не пошатнулась на избранной дорог. Это своего рода подвижничество.
— Да, и много безкорыстной любви къ ближнимъ и твердой вры въ пользу своей работы нужно имть, чтобы выносить такую жизнь, сказалъ Петръ Ивановичъ.
Евгеній глубоко призадумался и надъ этимъ явленіемъ, уже совершенно новымъ для него, и въ его голов мелькали мысли: «а гд та любовь къ людямъ въ немъ самомъ, которая дала бы ему силы принести себя всего на жертву ближнимъ, гд то дло, въ которое онъ могъ бы поврить такъ, чтобы не замчать своихъ личныхъ невзгод, одушевясь одной задачей, одной цлью служить другимъ?» Въ такія минуты передъ нимъ возставалъ снова знакомый ему образъ рыцаря печальнаго образа, добродушнаго Донъ-Кихота. Тотъ тоже врилъ въ свое дло и отдалъ всего себя этому длу. Что-же и это Донъ-Кихоты? Да, можетъ быть. Забыть все личное, забыть себя ради извстной идеи, ради извстнаго дла можно только тогда, когда сдлаешься хотя отчасти Донъ-Кихотомъ. Разница между этими людьми и рыцаремъ печальнаго образа только въ томъ, что эти люди воюютъ не съ втряными мельницами. Иногда слушая разсказы объ этихъ самоотверженныхъ людяхъ, Евгеній впадалъ въ уныніе, упрекая себя въ эгоизм, въ черствости, въ недостатк любви къ ближнимъ; порой, напротивъ того, эти толки подбадривали его и ему казалось, что и онъ самъ въ конц концовъ выработается въ человка, который найдетъ высокую цль въ жизни и съуметъ послужить ближнимъ. Въ такія минуты свтлыхъ надеждъ онъ говорилъ себ, что онъ иметъ вс средства къ тому, чтобы сдлаться полезнымъ членомъ общества. Еще бы! онъ жилъ безъ стсненій; онъ могъ учиться всему, чему угодно; онъ могъ идти тмъ путемъ, какой ему понравится; много-ли людей стоитъ въ такомъ счастливомъ положеніи, какъ онъ! О, какъ онъ былъ благодаренъ княжн, какъ высоко онъ цнилъ ея отношенія къ нему, полныя теплоты и доврія! А отецъ? А мать? Что ему за дло до нихъ; они боле не вернутся къ нему; они боле не вернутъ его къ себ! Онъ надялся на это, онъ врилъ въ это, онъ заставлялъ себя не думать боле о нихъ. И каждый новый день все боле и боле утверждалъ его въ этомъ убжденіи, такъ какъ ни объ отц, ни о матери не было ни слуху, ни духу. Какъ-то Петръ Ивановичъ въ минуту шутливаго расположенія духа, съ насмшливой улыбочкой замтилъ Евгенію, мечтавшему о будущей дятельности:
— А можетъ быть, фатеръ съ мутершей не позволятъ вамъ идти туда, куда вздумается,
— Ахъ, Петръ Ивановичъ, мертвые изъ могилъ не встаютъ, отвтилъ, смясь, Евгеній. — Они такъ счастливы въ своемъ раю, что имъ некогда думать о насъ гршныхъ.
— Наконецъ-то вы додумались до этого, весело сказалъ Петръ Ивановичъ.
— Да, да, именно «наконецъ-то!» сказалъ Евгеній. — Если-бы я могъ до этого додуматься раньше, было-бы лучше. А то ради нихъ я только со своей персоной и возился, только о ней и думалъ…
Собесдники перемнили разговоръ и Евгенію самому казалось даже странно, что теперь напоминаніе объ отц и матери не пробуждало въ его сердц ни боли, ни скорби. «Слава Богу, теперь я, дйствительно, отрзанный ломоть», говорилъ онъ мысленно. «Отрзанный ломоть», — да, онъ точно былъ отрзаннымъ ломтемъ и въ отношеніи отца и матери, и въ отношеніи разныхъ Мари Хрюминыхъ, князей Дикаго и тому подобныхъ людей.
Мари Хрюмина, захавъ однажды къ Олимпіад Платоновн, очень удивилась, увидавъ Евгенія въ измятой коломянковой блуз и съ руками, на которыхъ были слды мдныхъ опилокъ.
— Извините, кузина, что не подаю руки: сейчасъ точилъ мдь и выпачкалъ руки, сказалъ ей Евгеній.
— Что это ты въ кузнецы готовишься? спросила она съ гримасой.
— Отчего-же и нтъ, отвтилъ онъ. — Не всмъ-же готовиться въ гвардію.
Она поморщилась и спросила Олимпіаду Платоновну, для чего это Евгеній «что-то тамъ пилитъ и точитъ». Княжна коротко объяснила, что при сидячей гимназической жизни физическій трудъ полезенъ.
— Но онъ какимъ-то мужикомъ начинаетъ выглядть, сказала Мари Хрюмина.
— Я очень рада, что у него такой здоровый видъ, отвтила еще боле сухо княжна.
