Въ другой разъ Евгеній встртился съ князьками Дикаго въ курительной комнат русской оперы. Онъ былъ въ той-же коломянковой блуз, потому что сидлъ съ товарищами «на верхахъ», гд очень жарко. Князьки удивились наряду кузена, удивились тому, что онъ сидитъ въ райк, удивились, что онъ видлъ ихъ и не зашелъ къ нимъ въ ложу.
— Ты, врно, стсняешься, что ты такъ одтъ, тономъ взрослаго сказалъ Валеріанъ Дикаго. — Но у насъ ложа съ аванложей и тебя никто не замтитъ…
— Да для чего-же я пойду туда? спросилъ Евгеній.
— Но тамъ maman, внушительно отвтилъ Валеріанъ. — Она будетъ недовольна, что ты не зашелъ въ ложу, зная, что мы здсь…
— Я думаю, ей нтъ ровно никакого дла до меня, сказалъ Евгеній. — А впрочемъ, можете ей засвидтельствовать мое почтеніе.
Онъ засмялся и прибавилъ:
— Ну, а вы все по старому носите личину смиренномудрія и кутите на сторон, надувая почтенную княгиню?
Платонъ захихикалъ глупымъ смхомъ, а Валеріанъ серьезно замтилъ небрежнымъ тономъ:
— Нельзя-же откровенничать, если она не понимаетъ потребностей молодости!
Родственники раскланялись и разошлись. Была еще одна встрча Евгенія съ князьками Дикаго, но Евгеній постарался просто ускользнуть отъ нихъ, сдлавъ видъ, что онъ ихъ не видалъ. Ему все сильне и сильне хотлось порвать со всми этими людьми всякую связь; ему страстно хотлось уничтожить, забыть все, что напоминало объ этой связи съ отцомъ, съ матерью, съ Хрюмиными, съ Дикаго. Въ его поведеніи, въ его способ объясняться, въ его манерахъ, начало слегка проглядывать даже что-то такое утрированно угловатое, что-то неестественно грубоватое. Это былъ какъ-бы протестъ противъ той благовоспитанности, прикрывающей всякія мерзости, къ которой его хотли пріучить въ кругу его родныхъ. Онъ уже не былъ тмъ чистенькимъ и приличнымъ мальчикомъ, который умлъ такъ ловко расшаркиваться и такъ вжливо отвчать на вопросы. Немножко рзкости, немножко грубости, немножко небрежности было примшано теперь ко всему и къ туалету, и къ разговорамъ, и къ манерамъ. Но странное дло! ни княжна, ни Софья, эти строгія блюстительницы приличіи, не замчали этого и ихъ любимецъ казался имъ все такимъ-же прелестнымъ юношей, какимъ онъ былъ прежде. Это происходило, можетъ быть, вслдствіе того, что они смотрли на него сквозь очки горячей любви къ нему, а можетъ быть, и потому, что, не смотря на напускную грубоватость, на напускную небрежность, Евгеній оставался по прежнему и милъ, и привлекателенъ. Есть люди, которые въ самомъ плохомъ наряд кажутся щеголеватыми, которые при всей своей небрежности носятъ на себ печать изящества, которые, какъ-бы они не повернулись, остаются граціозными и ловкими: въ этихъ людяхъ подъ одеждой бдняковъ вы узнаете баръ, какъ въ иныхъ людяхъ подъ самыми роскошными нарядами вы тотчасъ-же узнаете лакеевъ. Евгеній принадлежалъ по натур, по воспитанію, по характеру именно къ числу такихъ нравственно благородныхъ личностей, грязь къ нему приставала также медленно, какъ медленно она отмывается отъ человка, выросшаго, купавшагося среди всякой грязи съ самой колыбели. Но если Олимпіада Платоновна и Софья не замчали совершавшейся въ Евгеніи перемны, то это замчали другіе. Мари Хрюмина говорила, что онъ становится настоящимъ мужикомъ; княгиня Марья Всеволодовна замчала, что неприлично пускать Евгенія въ театръ въ раекъ и притомъ въ такомъ костюм, въ которомъ онъ долженъ прятаться отъ родныхъ и знакомыхъ; потомъ княгиня сдлала замчаніе, что Евгенія ея сыновья встртили на улиц въ такой компаніи, что даже онъ самъ сконфузился и сдлалъ видъ, что не видитъ своихъ кузеновъ; дале княгиня спросила съ ироніей, не по обту-ли Евгеній пересталъ стричь волосы; черезъ нсколько времени слухи начали принимать даже тревожные размры, такъ какъ княгиня иначе не называла товарищей Евгенія, какъ санкюлотами и нигилистами, съ которыми очень опасно имть сношенія. Правда, она ихъ не знала, она ихъ даже никогда не видала, но… но «Платонъ и Валеріанъ говорили ей, что у нихъ даже длинные сапоги надты и вотъ такіе, какъ у поповъ, волосы!..» Княжна ничего и слушать не хотла: Евгеній отлично учился, онъ поздоровлъ, онъ былъ веселъ — чего-же ей еще было желать? Да она сама ожила съ той поры, какъ Евгеній въ гимназіи: у нея въ дом смхъ слышится, Евгеній пть началъ, разъ онъ до того разыгрался, что чуть не закружилъ ее, увряя, что онъ еще танцовать съ ней будетъ. Только теперь она увидала, что Евгеній начинаетъ жить полною жизнью, — жизнью, свойственною его возрасту: то учится, то дурачится, то споритъ съ товарищами о серьезныхъ вопросахъ, давнымъ-давно ршенныхъ взрослыми, то увлекается какой-нибудь комедіей, оперой, книгой. И ей еще говорятъ, что онъ стоитъ на опасномъ пути, что онъ испортился, что онъ огрублъ! О, глупое, пошлые людишки! Если-бы они знали, какъ уметъ быть нжнымъ и ласковымъ этотъ огрубвшій человкъ!
