Княжна попробовала возразить еще что-то, но Евгеній ршительно замтилъ, что иначе нельзя сдлать и что онъ останется въ город: княжна продолжала трусить за него, но возражать боле не ршилась. Она съ Олей и Петромъ Ивановичемъ переселилась въ Петергофъ, а Евгеній на время остался въ Петербург, прізжая на дачу только на нсколько часовъ раза два-три въ недлю. Онъ немного утомился въ эти дни, ухаживая за больнымъ старикомъ, его лицо нсколько осунулось и поблднло, по никогда еще онъ не чувствовалъ въ себ такого хорошаго и бодраго расположенія духа, какъ теперь. Онъ впервые сознавалъ, что онъ кому-то нуженъ, что онъ полезенъ, что онъ «можетъ быть» полезнымъ. До этого времени его боле всего мучила мысль именно о томъ, что онъ даже и не можетъ быть никому полезнымъ, что онъ какой-то лишній человкъ, котораго если кто-нибудь и любитъ, то такъ, безъ всякой причины, безъ всякихъ заслугъ съ его стороны. Онъ развивалъ мысль на эту тэму до послдней крайности и смотрлъ на себя чуть не съ презрніемъ.
Теперь было не то: онъ сознавалъ, что онъ можетъ и съуметъ служить другимъ, и это ободрило его, подняло его духъ. Какъ это всегда бываетъ въ юности, онъ утрировалъ теперь свои обязанности: онъ не спалъ даже и тогда, когда было вполн возможно спать; онъ чаще, чмъ это было нужно, оправлялъ на больномъ одяло и щупалъ, не растаялъ-ли ледъ въ пузыр; онъ ходилъ на цыпочкахъ даже и тогда, когда можно было ступать полною ступней. Въ этомъ было много комичнаго, но все это было мило и прелестно, потому что было искренно и честно. Конечно, ни Олимпіада Платоновна, ни Софья, ни Петръ Ивановичъ не замчали этой комичной стороны, когда Евгеній прізжалъ, на дачу и съ озабоченнымъ видомъ посматривалъ на часы, чтобы не опоздать къ больному; они видли только хорошаго, добраго юношу, который вмсто гуляній и веселья сидитъ по доброй вол по цлымъ днямъ и ночамъ у постели больного старика, и не могли налюбоваться на него. Оля-же, сильно выросшая, замтно развившаяся за послдній годъ, смотрла на брата чуть не съ благоговніемъ и, съ чувствомъ сжимая руку Петру Ивановичу, чуть слышно шептала:
— Взгляните, взгляните, какой онъ душка!
— Можешь себ представить, Olympe, съ кмъ я познакомилась? говорила княгиня Марья Всеволодовна, смотря сощуренными глазами на Олимпіаду Платоновну. — Ты никакъ не угадаешь! Съ матерью Евгенія, съ Евгеніей Александровной.
Княжна нахмурилась и вспылила.
— Ну, это знакомство особенной чести никому не принесетъ! проговорила она. — Какая-то кокотка, une femme perdue, авантюристка…
— Olympe, Olympe, разв такъ можно выражаться! воскликнула съ упрекомъ княгиня Марья Всеволодовна. — Это несчастная женщина, выстрадавшая такъ много, испытавопая все… Мы, Olompe, христіанки, мы должны прощать…
Олимпіада Платоновна глядла изумленными глазами на княгиню. Она сразу не могла догадаться, какія причины заставили княгиню сойдтись съ этой женщиной.
— Ты, конечно, знаешь, что Владиміръ оправданъ, продолжала княгиня.
— Мн-то что за дло! проговорила княжна. — Я всми силами стараюсь забыть, что этотъ человкъ еще существуетъ…
— Онъ выхлопоталъ разводъ съ женою и ухалъ лчиться заграницу, продолжала невозмутимо княгиня.
— Надо-же гд-нибудь скрыть свой позоръ, вставила княжна съ презрніемъ.
— Теперь Евгенія Александровна свободна и, вроятно, скоро состоится ея свадьба съ Ивинскимъ, продолжала княгиня. — Я рада за нее, это дастъ ей возможность вполн возстановить свою репутацію въ глазахъ свта, это дастъ ей средства добрыми длами и честной жизнью загладить ошибки молодости. Ивинскій такая почтенная личность и такъ богатъ, пользуется такимъ всомъ въ обществ, что его жена можетъ сдлать многое. Къ тому-же сама по себ она изумительно добрая женщина, готовая всегда на помощь ближнимъ; она состоитъ теперь членомъ многихъ нашихъ благотворительныхъ Обществъ и я не могу передать теб, до чего доходитъ ея щедрость, ея готовность. Я ей очень благодарна за ея готовность служить основанному мною «Обществу»…
— Бросятъ своихъ дтей, пустятся въ развратъ, подцпятъ богатаго любовника, начнутъ благотворить изъ чужого кармана — вотъ и право зачислиться въ кандидатки страдалицъ и святыхъ! раздражительно проговорила княжна. — Я, право, перестаю тебя понимать, Marie, какъ ты можешь, не говорю уже сближаться съ подобными личностями, а просто хладнокровно говорить о нихъ.
— Я думаю, Olympe, что долгъ каждой честной женщины и истинной христіанки помочь тмъ, которыя заблуждались и хотятъ загладить прошлое, сказала княгиня. — Если я хлопочу объ устройств пріютовъ для самыхъ жалкихъ падшихъ женщинъ, то почему-же я должна оттолкнуть женщину, которая, можетъ быть, и ошибалась, но ошибалась потому, что она была молода, неопытна и несчастна. Ахъ, Olympe, мы сами много передъ ней виноваты: мы не поддержали ее, во время; мы игнорировали ее, а вдь это наша родственница!.. Вотъ ты говоришь, что она бросила дтей, а если бы ты знала, какъ ее мучаетъ теперь воспоминаніе о нихъ, о томъ, что они ростутъ, не зная ее…
Княжна горячо замтила:
