— А, такъ это все ея штуки! вдругъ воскликнулъ Евгеній, перебивая сестру. — Это она ее привезла! Старая ворона, ханжа!.. Ну, къ намъ она не привезетъ ее!.. И что имъ отъ насъ нужно? Вотъ только начали жить покойно, такъ опять явились…
— Ахъ, Женя, какой ты злой! сказала Оля. — Она такъ плакала и просила прощенья… Говорила, что посл, когда мы выростемъ, мы все поймемъ и извинимъ ее…
— Да Богъ съ ней, только-бы она насъ не трогала, отрывисто сказалъ Евгеній.
Онъ старался казаться спокойнымъ, онъ перемнилъ разговоръ, какъ-бы не придавая никакого значенія этому событію, но въ его голов шевелились какія-то мрачныя предчувствія: явленіе матери подъ предводительствомъ княгини Марьи Всеволодовны не общало ему ничего хорошаго. Онъ зналъ, что княгиня косится на него, что она сердится на княжну за отдачу его въ гимназію, что она пророчитъ ему разныя несчастія въ будущемъ. Не предъявитъ-ли своихъ нравъ на него и на его сестру мать, руководимая княгиней? Не захочетъ-ли она отнять его и сестру у княжны? Можно-ли будетъ сопротивляться ей? Вс эти вопросы вертлись въ его голов и онъ не могъ ршить ихъ самъ, но и не хотлъ предлагать ихъ Петру Ивановичу. «Ну, вотъ опять приходится со своими собственными болячками няньчиться», хмуро думалъ онъ, стараясь разогнать свои мысли о матери, о встрч съ ней, о послдствіяхъ этой встрчи. Среди этой внутренней тревоги, онъ сознавалъ еще одно: онъ сознавалъ, что мать дйствительно стала ему чужою, въ немъ, при всти о ея появленіи, не шевельнулось даже простого любопытства взглянуть на нее, онъ не чувствовалъ къ ней ни любви, ни сожалнія, ничего. Онъ постарался припомнить ея черты: нтъ, и это не удалось ему. Онъ ее забылъ совершенно. Она внушала ему только страхъ, потому что она могла, можетъ быть, взять его и сестру къ себ — вотъ и все. Онъ сознавалъ, что онъ способенъ даже возненавидть ее, если она дйствительно сдлаетъ попытку предъявить на него свои права. Но онъ старался скрыть отъ другихъ именно эти чувства, чтобы не встревожить никого своими опасеніями. Возвратившись домой съ Петромъ Ивановичемъ, онъ мимоходомъ, между другими разговорами, замтилъ за обдомъ княжн:
— А знаете, ma tante, вчера Олю постила Евгенія Александровна.
Княжна совсмъ растерялась.
— Оля сконфузилась и только длала реверансы, продолжалъ, шутливо, Евгеній. — Преуморительно передавала она эту сцену…
Княжна не замтила этого шутливаго тона и волновалась.
— Господи, не одинъ, такъ другая! Когда-же они насъ оставятъ въ поко! воскликнула она сердито.
— Ma tante, чего-же вы волнуетесь! сказалъ Евгеній, стараясь быть покойнымъ. — Ну, вздумалось взглянуть на любимыхъ дтей — что-жъ изъ этого!
— Ахъ, ты еще ничего не знаешь, сказала княжна. — Это опять желаніе вмшаться, впутаться въ вашу жизнь… это все княгиня Марья Всеволодовна…
— Ma tante, я думаю, что покуда мы у васъ, никто не можетъ вмшиваться въ нашу жизнь, сказалъ Евгеній.
— Да… да… А если я умру?
— Полноте, Олимпіада Платоновна, замтилъ Петръ Ивановичъ, — вчно вы попусту тревожите себя этою мыслью…
— Да какъ-же не думать о смерти, когда являются эти люди?.. Не будь ихъ, ну, поручила-бы я посл своей смерти дтей вамъ, а тутъ… Вдь если являются теперь, то посл моей смерти и подавно явятся и заберутъ дтей…
На лицо Евгенія набжала тнь.
— Ну, ma tante, можно и не пойдти, если захотятъ забрать, проговорилъ онъ сухо и отрывисто.
Черезъ минуту онъ прибавилъ:
— Знаете-ли, ma tante, мы только тогда и счастливы, и покойны, когда не вспоминаемъ о нихъ; не будемъ-же заране думать о томъ, что выйдетъ, если они придутъ. Придутъ — тогда и увидимъ, что длать…
Онъ и Петръ Ивановичъ поспшили перемнить разговоръ.
Ни Олимпіада Платоновна, ни Петръ Ивановичъ, ни Евгеній, ни Софья, не поднимали вопроса, что длать, если явится Евгенія Александровна съ визитомъ къ княжн, но вс ршили въ душ, что въ такомъ случа остается одно: не принимать ее. Софья пошла даже дале и приказала на слдующій день лакею не принимать княгиню Марью Всеволодовну, если она прідетъ. Софья не ошиблась: княгиня захала къ Олимпіад Платоновн въ понедльникъ, вроятно, желая узнать, какъ приняла княжна извстіе о посщеніи Евгеніею Александровною института, и ей было отказано.
— Извините, что я безъ спросу распорядилась, сказала Софья Олимпіад Платоновн. — Только разсудила я, что не для чего вамъ разстроивать себя… мигрень только нажили бы…
— И умно, и умно сдлала! отвтила княжна. — Всмъ отказывай, всмъ… На что мн они… пора кончить… Родственники! кровь только портятъ… и такъ одной ногой въ могил стою… и тутъ болитъ, и тамъ ноетъ… Помяни ты мое слово, уложатъ они меня въ гробъ…
