Но княгиня Марья Всеволодовна не принадлежала къ числу тхъ женщинъ, отъ которыхъ можно такъ легко отдлаться: не принять ихъ къ себ и конецъ весь. Она была воплощенное рвеніе, когда дло шло о какихъ-нибудь высоко нравственныхъ, истинно христіанскихъ задачахъ. Если она во время предсмертной агоніи раненаго сына находила силы переписываться по дламъ своихъ благотворительныхъ обществъ, то тмъ боле силъ было у нея теперь для выполненія своихъ высокихъ задачъ. Этихъ задачъ у нея всегда было не мало, но теперь на первомъ план стояли дв главныя: воротить къ дтямъ мать, содйствуя этимъ самымъ спасенію души этой матери, и спасти дтей отъ грозящей имъ гибели, неизбжно готовящейся имъ подъ вліяніемъ княжны Олимпіады Платоновны, «этихъ семинаристовъ» и «нигилистовъ». Княгиня Марья Всеволодовна теперь иначе не называла княжну, какъ «выжившею изъ ума старухою», «старою сумасбродкою» и выражала изумленіе, какъ не берутъ подъ опеку подобныхъ личностей. Вопросъ о Евгеніи и Ольг она раздула въ своемъ кружк на степень какого-то общественнаго вопроса, Евгенію Александровну она вдругъ возвела въ мать-страдалицу, у которой отняли власть надъ дтьми, которую лишаютъ даже возможности видть этихъ дтей. Евгенія Александровна никакъ не ожидала такого оборота дла и едва-ли была рада навязанной ей роли. Дти ее, въ сущности, вовсе не заботили, но теперь ей, вращавшейся въ томъ кругу, гд вращалась княгиня, волей-неволей приходилось длать видъ, что ее огорчаетъ и то, что ея дочь относится къ ней, какъ чужая, и то, что ея сынъ избгаетъ съ нею встрчи. Она попробовала выйдти изъ ловушки, въ которую попала такъ неожиданно, и какъ-то замтила съ горькимъ вздохомъ:
— Что длать, врно такъ суждено, что мои дти будутъ мн всегда чужими!
— Да разв это возможно? воскликнула княгиня. — Надо употребить вс усилія, надо сдлать все, чтобы спасти ихъ. Я наводила справки о Евгеніи: онъ Богъ знаетъ съ кмъ сошелся, онъ въ гимназіи считается вожакомъ въ класс, на него уже косятся. Да я и понимаю это: я вдь помню, какой скандалъ онъ произвелъ у Матросова; онъ чуть не убилъ одного товарища. Это строптивый и необузданный характеръ, способный въ минуту раздраженія на все…
— Ахъ, онъ весь въ отца! вздохнула Евгенія Александровна.
— Вотъ видите, мой другъ, вы сами признаете это, быстро сказала княгиня, — такъ можно-ли такого человка оставлять Богъ знаетъ подъ чьимъ вліяніемъ? Вы мать, вы должны сдлать все для опасенія своего ребенка, тмъ боле, что вы знаете, въ кого онъ характеромъ и до чего довелъ подобный характеръ его отца.
Евгенія Александровна впервые въ жизни понимала, что пть въ тонъ другихъ людей не всегда удобно и что это иногда можетъ повести къ немалымъ qui pro quo. Но отступать было трудно: княгиня съ настойчивостью добраго духа, спасающаго гршную душу, не отступала ни передъ чмъ и держала крпко въ рукахъ свою жертву. Хуже всего было то, что не одна княгиня поднимала теперь этотъ вопросъ: въ обществ, гд вс ходячія тэмы, начиная съ оперы и кончая послднимъ благотворительнымъ баломъ, давно прілись, давно исчерпались, люди всегда рады возникновенію какого-нибудь новаго вопроса въ род вопроса о развод графа Y. или скандалезнаго бгства баронесы Z. Такимъ интереснымъ вопросомъ сдлался и вопросъ о матери, у которой отняли дтей, и о дтяхъ, которыя гибнутъ. Большая часть людей, говорившихъ объ этихъ дтяхъ, не видала этихъ дтей ни разу въ жизни, вовсе не понимала, въ чемъ заключается ихъ гибель, не имла никакихъ основаній волноваться по поводу ихъ, но тмъ не мене это былъ «вопросъ». Интересне всего было то, что вс вдругъ вспомнили про княжну, про ея сумасбродный характеръ, про то, что она тогда-то и тогда-то наговорила рзкостей тому-то и тому-то, про то, что она въ послднее время отшатнулась совершенно отъ общества. Ей даже поставили въ упрекъ, что она живетъ въ какой-то маленькой квартир, гд-то въ Коломн и принимаетъ у себя Богъ знаетъ кого. Мари Хрюмина сама видла разъ у княжны «такое, такое общество, что она покраснла».
— Но мало того, что она устраиваетъ какія-то вечеринки для гимназистовъ, у нея являются на эти вечеринки даже какія-то двушки… шерстяныя платья, короткіе волосы… и тамъ что-то читаютъ…
Мари Хрюмина сдлала премилую гримаску и прибавляла:
— Это онъ называетъ баломъ съ литературнымъ чтеніемъ.
Онъ означало Евгеній, такъ какъ Мари Хрюмина иначе не называла теперь этого злоумышленника и заговорщика.
— А ma tante, продолжала Мари Хрюмина. — Нтъ, я просто начинаю сомнваться въ ея умственныхъ способностяхъ… ma tante играетъ у нихъ роль тапёрши!..
Бе ужасались и ахали.
