— Убили? изъ-за камеліи? спросилъ Евгеній, недоумвая.
— Да. Дуэль изъ-за женщины у него вышла въ Париж, сказалъ Валеріанъ, пуская дымъ къ потолку.
Втеченіи всего этого разговора Платонъ молчалъ. Онъ сидлъ, сгорбившись, въ кресл, какъ разъ противъ зеркала. Пососавъ немного папиросу, которая, повидимому, не приносила ему никакого удовольствія, онъ швырнулъ ее въ сторону и сталъ «строить рожп»: онъ бралъ себя за уши и оттягивалъ ихъ въ стороны, въ вид раскрытыхъ ставень, расширялъ руками вки или съуживалъ ихъ, растягивалъ пальцами ротъ, показывалъ себ языкъ, сморщивая при этомъ невообразимо лицо. Евгенія это безпокоило, непріятно дйствуя на его нервы.
— Что это онъ длаетъ? тихо спросилъ онъ, наконецъ, Валеріана.
— Онъ у насъ шутъ гороховый, отвтилъ Валеріанъ небрежно. — Перестань, Платошка! Уродомъ останешься! строго сказалъ онъ брату.
Платонъ опять съежился и захихикалъ.
— Пожилъ-бы ты въ нашемъ дом, такъ и не то бы сталъ длать, сказалъ Ватеріанъ Евгенію. — Отъ однхъ проповдей maman съума сойдти можно. И потребностей она никакихъ человческихъ не понимаетъ, какъ говоритъ monsieur Michaud. Ну, поневол ей вс и лгутъ, вс ее и обманываютъ…
Въ эту минуту послышался стукъ въ двери и раздался голосъ гувернантки:
— Maman васъ зоветъ!
— Идемъ! отвтилъ Валеріанъ и торопливо направился къ письменному столу, стоявшему въ комнат гувернера.
Онъ взялъ какую-то маленькую коробочку, вынулъ изъ нея бленькую лепешку и положилъ въ ротъ. Потомъ налилъ на руку изъ флакона духовъ и вытеръ губы.
— Платонъ, бери-же лепешки, а то табакомъ пахнуть будетъ, обратился онъ къ брату.- Maman не знаетъ, что мы куримъ. Тоже готова насъ до сихъ поръ въ коротенькихъ панталончикахъ `a l'enfant водить! пояснилъ онъ Евгенію. — Это просто скучно!
Черезъ минуту они чинно и неторопливо въ обществ двочекъ и гувернантки направились въ гостиную. Валеріанъ и Платонъ были неузнаваемы: это были скромные и приличные мальчики, привыкшіе говорить только тогда, когда ихъ спрашивали или когда имъ позволяли говорить.
— Ну что, видли театръ? спросила княгиня.- C'est amusant, n'est ce pas?.. Ты все разсмотрлъ? спросила она Евгенія. — Это стоитъ подробно разсмотрть. Интересный механизмъ.
— Да-съ… видлъ, отвтилъ Евгеній и покраснлъ.
Въ его голов промелькнуло сознаніе, что онъ лжетъ. Онъ лгалъ едва-ли не впервые въ жизни и ему было ужасно стыдно.
— Онъ у тебя немножко дикарь, сказала княгиня Олимпіад Платоновн. — Но мы его разовьемъ. Вотъ Богъ дастъ зимою попривыкнетъ къ дтямъ въ пансіон. У насъ дтскіе балы бываютъ. Это пріучаетъ къ общественности, къ умнью держать себя въ гостиныхъ… А насчетъ пансіона я ршительно стою за училище Матросова. Онъ самъ былъ долго гувернеромъ у князя Мирскаго, у графа Долгополова, и потому знаетъ требованія нашего круга. Въ Лицей, въ Правовдніе Евгенія не легко пристроить, да ты и не хочешь отдавать его въ закрытое заведеніе, а вс эти гимназіи, нмецкія школы… Богъ знаетъ, съ кмъ придется сталкиваться мальчику, какихъ манеръ набраться и притомъ тамъ пренебрегаютъ новыми языками. Наконецъ, — княгиня заговорила совсмъ тихо, — для Евгенія связи важне всего: его положеніе въ обществ слишкомъ шатко, двусмысленно, чтобы пренебрегать связями, а у Матросова онъ попадетъ въ среду дтей, которые въ будущемъ очень и очень пригодятся ему… Я сама имла это въ виду, отдавая туда своихъ дтей: Богъ знаетъ, что ждетъ и ихъ…
Олимпіада Платоновна поднялась съ мста, чтобы хать. Дти стали церемонно прощаться, расшаркиваясь и присдая.
— Ну, что-же вы? сказала княгиня по-французски. — Обнимитесь!
Дти расцловались другъ съ другомъ.
— О, дтская дружба — это такое святое чувство, оставляющее слды въ душ навсегда, вздохнула въ искреннемъ умиленіи княгиня. — Она облагороживаетъ людскія сердца. Вотъ почему я придаю большое значеніе пансіонамъ, училищамъ…
Возвращаясь съ теткой домой въ карет, Оля безъ умолку съ дтскимъ восторгомъ болтала о театр маріонетокъ, о парижской кукл, которая и «глаза закрываетъ», и «говоритъ папа и мама». Евгеній упорно молчалъ, смотря безцльно въ окно кареты.
— Ну, а теб театръ понравился? спросила у него Олимпіада Платоновна.
Евгеній покраснлъ и проговорилъ:
— Мы, ma tante, въ другой комнат сидли.
— Такъ ты и не видалъ театра? спросила Олимпіада Платоновна.
— Да… нтъ… такъ мелькомъ видлъ, отвтилъ Евгеній, запинаясь.
