Ему опять стало очень стыдно, что онъ не можетъ откровенно передать тетк своихъ впечатлній. Но какъ-же передавать ей свои впечатлнія? Разсказать все, что онъ слышалъ отъ мальчиковъ; передать, что они курили, что Платонъ смотритъ какимъ-то идіотомъ, что они крайне не нравятся ему, Евгенію… Но вдь это значитъ осуждать другихъ, наушничать на знакомыхъ, выдавать пріятелей, курящихъ тайкомъ отъ матери? Все это было совсмъ не въ правилахъ мальчугана, слышавшаго постоянно отъ тетки, отъ Софьи, отъ Петра Ивановича, отъ миссъ Ольдкопъ, что нтъ ничего хуже сплетенъ, страсти осуждать ближнихъ, вмшиваться въ чужія дла, наушничать. Сколько разъ осмивались или порицались при немъ эти пороки; сколько разъ при немъ обрывала Олимпіада Платоновна всякія попытки знакомыхъ къ сплетн. Правда, сама Олимпіада Платоновна очень рзко отзывалась о людяхъ, очень часто негодовала на нихъ, но въ этихъ рзкихъ отзывахъ не было и тни стремленія къ сплетн. Это Евгеній зналъ очень хорошо. Онъ самъ высказывалъ дома свои сужденія о людяхъ и его не бранили за это, не останавливали. Но теперь — теперь онъ понималъ, что все, что онъ можетъ сказать про Валеріана и Платона Дикаго, будетъ носить характеръ обличенія, открытія ихъ тайнъ, сплетни, и онъ молчалъ. Въ то-же время Евгенію было очень, тяжело быть впервые не откровеннымъ, имть тайны отъ тетки, съ которой до сихъ поръ онъ говорилъ обо всемъ, что приходило ему въ голову, что волновало его. Олимпіаду Платоновну немного удивило его смущеніе, его замшательство, но она приписала все его за стнчивости и непривычк быть въ обществ дтей.
— Теб надо быть развязне, надо сблизиться съ новыми друзьями, ласково сказала она. — Они, кажется, такія выдержанныя дти…
Евгеній продолжалъ упорно молчать. Онъ ужасно боялся проговориться, возразить что-нибудь тетк, высказать боле, чмъ слдовало. Онъ чувствовалъ, что стоило ему проронить слово и съ его языка польется цлый потокъ разсказовъ о вынесенныхъ имъ изъ этого свиданія впечатлніяхъ. Его выручила Оля, продолжавшая неумолкаемо болтать о театр, о кукл, о книгахъ съ картинками, «которыя движутся».
— Возьмешь за ниточку, ma tante, а он и двигаются, и двигаются! восхищалась раскраснвшаяся отъ восхищенія двочка. — И левъ въ клтк, и тигръ, и вс двигаются и вотъ такъ, вотъ такъ головами длаютъ!
Оля показала, какъ зври длаютъ головами.
При второй встрч дтей въ квартир Олимпіады Платоновны сыновья княгини Марьи Всеволодовны Дикаго обошлись съ Евгеніемъ, какъ съ старымъ товарищемъ. Валеріанъ сильно пожалъ и потрясъ его руку, какъ вполн взрослый человкъ. Видно было, что оба брата Дикаго давно пріучены держать себя съ свтскою развязностью, не дичась, не сторонясь при встрчахъ съ своими сверстниками. Прохаживаясь по зал съ Евгеніемъ и болтая о чемъ попало, Валеріанъ Дикаго, между прочимъ, неожиданно спросилъ:
— Ты здсь съ сестрой и будешь жить у тетки?
— Да, отвтилъ Евгеній.
— А отецъ и мать не увезутъ васъ къ себ?
Евгеній мгновенно поблднлъ и глухо, точно ему вдругъ что-то сдавило горло, отвтилъ:
— Нтъ!
— Отчего maman не велла спрашивать у тебя объ отц и матери? рзко спросилъ Валеріанъ.
— Не велла?.. Я не знаю… отвтилъ Евгеній, едва переводя духъ. — Теб она не велла? спросилъ онъ, длая надъ собой усиліе.
Ему казалось, что онъ вотъ-вотъ сейчасъ узнаетъ какую-то тайну о своихъ отц и матери. Сердце въ его груди какъ будто перестало биться и онъ съ трудомъ переводилъ духъ.
— Да, мн, отвтилъ Валеріанъ. — Когда вы были у насъ, я за обдомъ спросилъ у maman, кто твой отецъ и гд онъ. Она и сказала мн, что твой отецъ и твоя мать ухали и что не надо у тебя о нихъ спрашивать, такъ какъ теб грустно вспоминать о нихъ. Это правда?
— Да, коротко отвтилъ Евгеній.
Наступила короткая пауза.
— Что-же еще она говорила? спросилъ Евгеній, надясь еще услышать что-нибудь боле важное для него.
— Ничего больше не говорила, отвтилъ Валеріанъ. — А они куда ухали?
Евгеній былъ совсмъ смущенъ. Онъ не умлъ ни лгать, ни притворяться, ни ловко перемнять непріятные разговоры.
— Не знаю, отвтилъ онъ, не находя другого отвта.
— Да разв они и не пишутъ теб? допрашивалъ Валеріанъ.
— Не пишутъ… то есть, давно не писали, совсмъ растерянно отвтилъ Евгеній, у котораго словно что-то подступало къ горлу, задерживая слова.
— Отецъ твой служитъ? допрашивалъ Валеріанъ.
— Да, служитъ…
— Такъ, врно, онъ по служб ухалъ?
— Да, по служб…
— А онъ какое мсто занимаетъ?
— Мсто?.. я не знаю…
Платонъ тихо захихикалъ при этомъ отвт Евгенія.
— Какъ не знаешь? спросилъ съ удивленіемъ Валеріанъ.
— Онъ… онъ давно ухалъ…
— Да онъ военный?
— Нтъ…
Евгеній давалъ отвты какъ-бы безсознательно, наобумъ. Въ его глазахъ стоялъ туманъ, голосъ его сталъ глухимъ, сдавленнымъ, на лбу выступалъ холодный потъ. Къ счастію его княгиня Марья Всеволодовна поднялась съ мста и позвала дтей, чтобы хать. Прощаясь съ Евгеніемъ и Ольгой, она замтила Олимпіад Платоновн:
— Онъ, Olympe, кажется, нездоровъ?
— Нтъ, отвтила Олимпіада Платоновна и взглянула на Евгенія.
Онъ былъ блденъ, какъ полотно.
— Ты боленъ? Что съ тобой? тревожно спросила она.
